57

   Но тут наш разговор был прерван  появлением  мадам  Кутра.  Она  делалавизиты и теперь вернулась домой. Мадам Кутра вплыла, как корабль  на  всехпарусах; весьма представительная дама, высокая, дородная, с пышным бюстом,с телесами, скованными устрашающе тугим корсетом. У нее  был  крупный  носкрючком и тройной  подбородок.  Держалась  она  очень  прямо.  Она  ни  намгновение не поддалась расслабляющему очарованию тропиков; напротив,  быладаже более деятельной, более светской и энергичной, чем можно  представитьсебе даму в умеренном климате. Неистощимая говорунья, она тотчас же излилана нас поток новостей и сенсаций.  С  ее  приходом  разговор,  который  мытолько что вели, стал казаться далеким и нереальным.   Наконец доктор Кутра прервал ее.   - У меня в кабинете все еще висит картина Стрикленда. Хотите взглянуть?   - С удовольствием.   Мы поднялись, и он повел меня на веранду, вернее на галерею, окружавшуюдом. Там мы постояли, любуясь буйной яркостью цветов в его саду.   - Я долго не мог отделаться от воспоминания о  дивном  мире  на  стенахстриклендова дома, - задумчиво проговорил он.   Я думал о том же. Мне  казалось,  что  Стрикленд  наконец-то  полностьювыразил то, что бродило в нем. Работая в тиши,  зная,  что  это  последняявозможность, он, верно, сказал все, что думал о жизни, все, что разгадал вней. И, кто знает, может быть, в этом  он  все-таки  обрел  умиротворение.Демон, владевший им, был наконец изгнан, и вместе  с  завершением  работы,изнурительной подготовкой к которой была вся его жизнь, покой снизошел  наего исстрадавшуюся, мятежную душу. Он был готов  к  смерти,  ибо  выполнилсвое предназначение.   - А что изображала эта роспись?   - Трудно сказать. Все было так странно и фантастично.  Точно  он  виделначало света, райские кущи, Адама и Еву - que sais-je? [как вам объяснить?(франц.)] - это был гимн красоте человеческого тела, мужского и  женского,славословие природе, величавой, равнодушной, прельстительной  и  жестокой.Дух захватывало от ощущения бесконечности  пространства  и  нескончаемостивремени. Стрикленд написал деревья, которые я видел каждый день, кокосовыепальмы, баньяны, тамаринды, груши аллигатор, - и с  тех  пор  вижу  совсемиными, словно есть в них живой дух и тайна, которую я всякую минуту  готовпостичь и которая все-таки от меня ускользает.  Краски  тоже  были  хорошознакомые мне, и в то же время другие. В них  было  собственное,  им  однимприсущее значение. А эти нагие люди, мужчины и женщины! Земные и,  однако,чуждые земному. В них словно бы чувствовалась глина, из которой  они  былисотворены, но была в них и искра божества. Перед вами был человек во  всейнаготе своих первобытных инстинктов, и мороз продирал вас по коже,  потомучто это были вы сами.   Доктор Кутра пожал плечами и усмехнулся.   - Вы будете смеяться надо  мной.  Я  материалист  и  вдобавок  грузный,толстый мужчина - Фальстаф, что ли? Лирика не к лицу. Я выставляю себя  напосмешище. Но даю вам слово, никогда в жизни искусство не  производило  наменя никакого впечатления. Tepez [право (франц.)], то же самое  чувство  яиспытал в Сикстинской капелле. Я благоговел перед  человеком,  расписавшимэтот потолок. Это было гениально и грандиозно. Я чувствовал себя ничтожнымчервем. Но к  величию  Микеланджело  мы  подготовлены.  Нельзя  было  бытьподготовленным к тому чуду, которое явилось мне в туземной  хижине,  вдалиот цивилизованного мира, в горном ущелье над Таравао. Микеланджело  здорови нормален. В его творениях - спокойствие величия, но здесь что-то смущалодушу. Не знаю, что именно. Но мне было не по себе. Как вам  объяснить  эточувство? Точно сидишь у дверей комнаты, наверное зная, что  в  ней  никогонет, и в то же время с ужасом сознаешь, что в ней все-таки кто-то есть.  Втаких случаях бранишь себя; ведь это пустое, нервы... и  тем  не  менее...Минута-другая - и ты уже не можешь бороться со страхом, непостижимый  ужасдушит тебя. Да, скажу по правде, я не был особенно огорчен,  когда  узнал,что эти странные шедевры уничтожены.   - Уничтожены! - воскликнул я.   - Mais out [ну да (франц.)], разве вы не знали?   - Откуда мне знать? Я никогда раньше  не  слыхал  об  этих  вещах,  но,слушая   вас,   надеялся,   что   они   попали   в   руки    какого-нибудьлюбителя-коллекционера. Ведь полного  списка  стриклендовых  работ  еще  ипоныне не существует.   -  Когда  он  ослеп,  он  часами  сидел  в  этих  двух  расписанных  имкомнатушках, незрячими глазами смотрел на свои  творения  и  видел,  можетбыть, больше, чем прежде, больше, чем за всю свою жизнь. Ата говорила мне,что он никогда не жаловался на  судьбу,  никогда  не  терял  мужества.  Досамого конца дух его оставался ясным и добрым. Но он взял с нее слово, чтокогда она похоронит его - я, кажется, не сказал  вам,  что  своими  рукамивырыл для него могилу, так как никто из  туземцев  не  решался  подойти  кзараженному дому, мы с ней завернули его тело в три парео, сшитых  вместе,и похоронили под манговым деревом, - так вот, он взял с нее слово, что онаподожжет дом и не уйдет, покуда он не сгорит дотла.   Я довольно долго молчал и думал, потом сказал:   - Значит, он до конца остался таким, как был.   - Вы полагаете? А  я  считал  своим  долгом  отговорить  Ату  от  этогобезумия.   - Даже после того, что вы мне рассказали?   - Да, я ведь уже понял, что это создание гения,  и  думал,  что  мы  невправе отнять его у человечества. Но Ата меня и  слушать  не  хотела.  Онадала слово. Я ушел, не мог я, чтобы это варварское деяние  совершилось  намоих глазах, и уже позднее узнал,  что  она  исполнила  его  волю.  Облилапарафином пол, панданусовые циновки и  подожгла.  Через  полчаса  от  домаостались только тлеющие угольки, великого произведения искусства более  несуществовало.   - По-моему, Стрикленд знал, что это шедевр. Он достиг того, чего хотел.Его жизнь была завершена. Он сотворил мир  и  увидел,  что  он  прекрасен.Затем из гордости и высокомерия он уничтожил его.   - Ну, да пора уже показать вам картину, - сказал доктор Кутра и пошел кдвери.   - А что сталось с Атой и ее ребенком?   - Они уехали на Маркизские острова. У нее там родственники.  Я  слышал,что ее сын служит на какой-то шхуне. Говорят, он очень похож на отца.   У самой двери в кабинет доктор остановился.   - Это натюрморт с фруктами, - улыбаясь, сказал он. - Вы скажете,  сюжетне слишком подходящий для кабинета врача, но моя жена  не  желает  терпетьэту картину в гостиной. По ее мнению, она слишком непристойна.   - Непристойна! Но ведь это натюрморт! - в изумлении  воскликнул  я.  Мывошли в кабинет, и картина сразу бросилась мне в глаза. Я долго смотрел нанее. Это была груда бананов, манго, апельсинов и еще каких-то  плодов;  напервый взгляд вполне невинный натюрморт. На  выставке  постимпрессионистовбеззаботный посетитель принял бы его за типичный, хотя  и  не  из  лучших,образец работы этой школы; но позднее эта картина всплыла бы в его памяти,он с удивлением думал бы: почему, собственно? Но запомнил бы ее уже навек.   Краски были так необычны, что словами не передашь  тревожного  чувства,которое они вызывали.  Темно-синие,  непрозрачные  тона,  как  на  изящномрезном  кубке  из  ляпис-лазури,  но  в  дрожащем   их   блеске   ощущалсятаинственный  трепет   жизни.   Тона   багряные,   страшные,   как   сыроеразложившееся мясо, они пылали чувственной страстью, воскрешавшей в памятисмутные видения Римской империи Гелиогабала; тона  красные,  яркие,  точноягоды остролиста, так что воображению рисовалось рождество в Англии, снег,доброе веселье и радостные возгласы детей, - но они смягчались в  какой-товолшебной гамме и становились нежнее, чем пух на  груди  голубки.  С  нимисоседствовали густо-желтые; в противоестественной страсти сливались они  сзеленью, благоуханной, как весна, и прозрачной, как искристая вода горногоисточника. Какая болезненная фантазия создала эти  плоды?  Они  выросли  вполинезийском саду Гесперид. Было в них что-то  странно  живое,  казалось,что они возникли в ту  темную  пору  истории  Земли,  когда  вещи  еще  незатвердели в неизменности форм. Они были  избыточно  роскошны.  Тяжелы  отнапитавшего их аромата тропиков. Они дышали  мрачной  страстью.  Это  былизаколдованные плоды, отведать их - значило бы  прикоснуться  бог  весть  ккаким тайнам человеческой души, проникнуть в неприступные воздушные замки.Они набухли нежданными опасностями и  того,  кто  надкусил  бы  их,  моглиобратить в зверя или в бога. Все здоровое и естественное, все приверженноедобру и простым радостям простых людей должно было в страхе отшатнуться отэтих плодов, - и все же была в них необоримо притягательная сила:  подобноплоду от древа познания добра и зла, они были чреваты всеми  возможностямиНеведомого. Я не выдержал и отвел глаза. Теперь я знал, что Стрикленд унессвою тайну в могилу.   -  Voyons  Rene,  mon  ami  [послушай,  Рене,  друг  мой  (франц.)],  -послышался громкий бодрый голос мадам Кутра. -  Что  вы  там  делаете  такдолго? Вас ждут аперитивы. Спроси мсье, не  хочет  ли  он  рюмочку  хиннойДюбоннэ.   - Volontiers, мадам, - ответил я, выходя на веранду.   Чары были разрушены.