53

   - Tenez, voila le Capitaine Brunot [а вот и капитан Брюно (франц.)],  -сказала однажды Тиаре, когда я пытался придать  слитность  тому,  что  онарассказала мне о Стрикленде. - Он хорошо знал Стрикленда и бывал у него  вдоме.   Передо мной стоял француз, уже в летах, с окладистой черной бородой,  вкоторой  виднелась  проседь,  с  загорелым  лицом  и  большими  блестящимиглазами. Одет он был в белоснежный полотняный костюм. Я  обратил  на  неговнимание еще за завтраком, и А-лин, китаец-бой, сказал мне, что он  прибылсегодня с пароходом из Паумоту. Тиаре познакомила нас,  и  он  вручил  мневизитную карточку, на которой стояло:  "Рене  Брюно"  и  пониже:  "Капитандальнего плавания". Мы сидели на маленькой веранда возле  кухни,  и  Тиарезанималась кройкой платья для одной из горничных девушек. Капитан подсел кнам.   - Да, я был хорошо знаком со Стриклендом, -  сказал  он.  -  Я  большойлюбитель шахмат, а Стрикленд всегда охотно играл. Я приезжал на  Таити  поделам раза три-четыре в год, и если мне удавалось застать его  в  Папеэте,мы приходили играть в отель "Де ла Флер".  Когда  он  женился,  -  капитанБрюно с улыбкой пожал плечами, - enfin [здесь: то есть, словом  (франц.)],когда он стал жить с девушкой, которую ему подсунула Тиаре, он позвал меняк себе. Я был гостем у него на свадьбе. - Капитан взглянул на Тиаре, и ониоба рассмеялись. - Приблизительно через год, зачем и почему уж не помню, яочутился в той части острова. Покончив с делами, я сказал  себе:  "Voyons,почему бы мне не  навестить  беднягу  Стрикленда?"  Я  стал  расспрашиватьтуземцев, не знают  ли  они  чего  о  нем,  и  выяснил,  что  он  живет  вкаких-нибудь пяти километрах от того места, где я был. Ну, я и  отправилсяк нему. Никогда мне не забыть этого посещения. Я  живу  на  атолле  -  этонизкая полоска земли, которая окружает лагуну, и красота там значит - мореи небо, изменчивые краски лагуны и стройность кокосовых пальм.  Но  место,где жил Стрикленд, - поистине то были райские кущи.  Ах,  если  бы  я  могописать всю прелесть этого уголка, спрятанного от мира, синее небо и пышноразросшиеся  деревья!  Это  было   какое-то   пиршество   красок.   Воздухблагоухающий и прохладный. Нет, словами нельзя описать этот рай. И там  онжил, не думая о мире  и  миром  забытый.  На  европейский  глаз  все  это,наверно, выглядело убого. Дом полуразрушенный и не слишком чистый. Когда япришел, на веранде валялись несколько туземцев. Вы же  знаете,  они  народобщительный. Один малый лежал, вытянувшись во весь рост, и курил,  на  немне было ничего, кроме парео. (Парео -  это  длинный  лоскут  красного  илисинего ситца с белым узором. Туземцы обвязывают его вокруг бедер так,  чтовпереди он спускается до колен.) Девушка лет  пятнадцати  плела  шляпу  излистьев пандануса, продолжал капитан Брюно, - какая-то  старуха,  сидя  накорточках,  курила  трубку.  Затем  я  увидел  Ату.  Она  кормила   грудьюноворожденного, другой ребенок, совершенно голый, играл у ее  ног.  Увидевменя, она крикнула Стрикленда, и он появился в дверях. На нем тоже не былоничего, кроме парео. Право же, мне не  забыть  эту  фигуру:  всклокоченныеволосы, рыжая борода, широкая волосатая грудь. Ноги у  него  были  сбитые,все в мозолях и царапинах: я понял, что он всегда ходит босиком.  Он  сталнастоящим туземцем. Мне он, по-видимому, обрадовался и тотчас же велел Атезарезать к обеду цыпленка. Затем он потащил меня в дом показывать картину,над которой сейчас работал. В углу комнаты  была  навалена  куча  циновок,посредине стоял мольберт и на нем холст. Мне было жалко  Стрикленда,  и  якупил у него по дешевке несколько картин для себя и для  своих  друзей  воФранции. И хотя покупал я эти картины просто из сострадания, но постепеннополюбил их. Честное слово, мне в них виделась какая-то  странная  красота.Все считали меня сумасшедшим, а вот вышло-то, что я был прав. Я был первымего поклонником на островах.   Он бросил злорадный взгляд  на  Тиаре,  которая  снова,  охая  и  ахая,принялась рассказывать о том, как на распродаже стриклендова имущества онане обратила внимания на картины, а купила американскую печку  за  двадцатьсемь франков.   - И эти картины еще у вас? - полюбопытствовал я.   - Да, я держу их, покуда моя  дочь  не  станет  невестой.  Тогда  я  ихпродам, а деньги пойдут ей в приданое.   Затем он продолжил рассказ о своем посещении Стрикленда.   - Никогда я не забуду этого вечера. Я думал пробыть у  него  не  большечаса, но он настойчиво просил меня остаться ночевать.  Я  колебался,  мне,признаться, не очень-то нравился вид циновок, на которых мне  предлагалосьспать, но в конце концов согласился. Когда я строил себе дом на Паумоту, ямесяцами спал на худшей постели, и над головой у меня  были  только  веткитропического кустарника; что же касается насекомых, то кожа у меня толстаяи укусов не боится. Мы пошли на реку купаться, покуда Ата стряпала обед, апообедав, сидели на веранде. Курили и  болтали.  Туземный  юнец  играл  наконцертино песенки, певшиеся в мюзик-холлах лет десять назад. Странно  онизвучали среди тропической ночи, за тысячи миль от цивилизованного мира.  Яспросил Стрикленда, не тяготит ли его жизнь в  глуши,  среди  всего  этогонарода. Нет, сказал он; ему удобно иметь модели под рукой. Вскоре туземцы,громко зевая, ушли спать, а мы с ним остались одни. Не знаю,  как  описатьнепроницаемую тишину этой ночи. На моем острове никогда  не  бывает  такойполной тишины. У моря там стоит шорох мириадов  живых  существ,  и  крабы,шурша, копошатся в песке. По временам слышно, как где-то в лагуне прыгнуларыба или вдруг доносятся торопливые громкие всплески, - это рыбы спасаютсябегством от акулы. И надо всем этим - извечный глухой шум прибоя. Но здесьничто, ничто не нарушало тишины, и воздух был напоен ароматом белых ночныхцветов. Так дивно хороша была эта  ночь,  что  душа,  казалось,  не  моглабольше оставаться  в  темнице  тела.  Вы  ясно  чувствовали:  вот-вот  онаунесется в горние страны, и даже смерть принимала здесь обличье друга.   Тиаре вздохнула.   - Ах, если бы мне было пятнадцать лет!   Тут она увидела кошку, крадущуюся к  блюду  с  креветками  на  кухонномстоле, проворно запустила книжкой ей вдогонку да еще излила  на  негодницуцелый поток брани.   - Я спросил его, счастлив ли он с Атой. "Ата  не  пристает  ко  мне,  -отвечал Стрикленд. - Она готовит мне пищу и смотрит за своими детьми.  Онаделает все, что я ей велю. И дает мне то, что я спрашиваю с женщины". - "Ивы никогда не жалеете  о  Европе?  Не  скучаете  по  огням  парижских  илилондонских улиц, по друзьям, по людям, вам равным, или... - que saisje [дамало ли (франц.)] - по театрам, газетам? Не  хотите  снова  услышать,  какомнибусы грохочут по булыжной мостовой?" Он долго молчал,  потом  ответил:"Я останусь здесь до самой смерти". - "Но неужто вам не  бывает  тоскливо,одиноко?" Он фыркнул: "Mon pauvre ami  [мой  бедный  друг  (франц.)],  вы,видно, не понимаете, что такое художник".   Капитан Брюно мягко улыбнулся, и в его темных, добрых глазах  появилосьстранное выражение.   - Стрикленд был несправедлив ко мне: я знаю, что  такое  мечты.  И  мнеявлялись видения. По-своему, и я художник.   Мы умолкли, а  Тиаре  вытащила  из  своего  объемистого  кармана  пачкупапирос, дала нам по одной, и мы все трое закурили. Наконец Тиаре прерваламолчание:   - Раз уж monsieur так интересуется Стриклендом, почему бы вам не свестиего к доктору Кутра? Доктор мог бы рассказать  кое-что  о  его  болезни  исмерти.   - Volontiers [с удовольствием (франц.)], - отвечал  капитан,  глядя  наменя.   Я поблагодарил. Он вынул часы.   - Уже седьмой. Мы застанем его дома, если пойдем сейчас же.   Я  встал  без  дальнейших  церемоний,  и  мы  двинулись  по  дороге   кдокторскому дому. Он жил в предместье, но так как и  отель  "Де  ла  Флер"находился на окраине, то мы быстро вышли за город. Широкую дорогу  осенялиперечные деревья, по обе ее стороны простирались плантации кокосовых пальми ванили.  Птицы-пираты  чирикали  среди  пальмовых  листьев.  Проходя  покаменному мосту, переброшенному через мелководную  реку,  мы  остановилисьпосмотреть  на  купающихся  мальчишек.  Они  гонялись  друг  за   дружкой,пронзительно крича и смеясь, их мокрые коричневые тела блестели на солнце.