50

Мне думается, что есть люди, которые родились не там, где им  следовалородиться. Случайность забросила их в тот или иной край, но они  всю  жизньмучаются тоской по  неведомой  отчизне.  Они  чужие  в  родных  местах,  итенистые аллеи, знакомые им с  детства,  равно  как  и  людные  улицы,  накоторых они играли, остаются для них лишь станцией на пути. Чужаками живутони среди родичей; чужаками остаются  в  родных  краях.  Может  быть,  этаотчужденность и толкает их вдаль, на поиски чего-то постоянного,  чего-то,что сможет привязать их к  себе.  Может  быть,  какой-то  глубоко  скрытыйатавизм гонит этих вечных  странников  в  края,  оставленные  их  предкамидавно-давно,  в  доисторические  времена.  Случается,  что  человек  вдругступает на ту землю,  к  которой  он  привязан  таинственными  узами.  Вотнаконец дом, который он искал, его тянет осесть среди природы, ранее им невиданной, среди людей, ранее не знаемых, с такой силой, точно это  и  естьего отчизна. Здесь, и только здесь, он находит покой.   Я рассказал Тиаре историю одного человека, с которым я  познакомился  влондонской  больнице  Святого  Фомы.  Это  был  еврей  по  имени  Абрагам,белокурый, плотный молодой человек,  нрава  робкого  и  скромного,  но  наредкость одаренный. Институт дал ему стипендию, и за пять  лет  учения  оннеизменно  оставался  лучшим  студентом.  После   окончания   медицинскогофакультета Абрагам был  оставлен  при  больнице  как  хирург  и  терапевт.Блистательные его таланты признавались всеми. Вскоре он получил постояннуюдолжность, будущее его было обеспечено. Если  вообще  можно  что-нибудь  суверенностью предрекать человеку, то  уж  Абрагаму,  конечно,  можно  былопредречь самую блестящую карьеру. Его ждали почет и богатство. Прежде  чемприступить к своим новым обязанностям, он решил взять отпуск,  а  так  какденег у него не было, то он поступил врачом на пароход,  отправлявшийся  вЛиван; там не очень-то нуждались в  судовом  враче,  но  один  из  главныххирургов больницы был знаком с директором пароходной линии -  словом,  всеотлично устроилось.   Через месяц или полтора Абрагам прислал в дирекцию  письмо,  в  которомсообщал, что никогда  не  вернется  в  больницу.  Это  вызвало  величайшееудивление и множество  самых  странных  слухов.  Когда  человек  совершаеткакой-нибудь неожиданный поступок, таковой обычно приписывают  недостойныммотивам. Но очень скоро нашелся врач, готовый занять место Абрагама, и  обАбрагаме забыли. О нем не было ни слуху ни духу.   Лет примерно через десять, когда экскурсионный пароход,  на  котором  янаходился, вошел в гавань Александрии, мне вместе  с  другими  пассажирамипришлось подвергнуться врачебному осмотру.  Врач  был  толстый  мужчина  впотрепанном костюме; когда он снял шляпу, я заметил, что у него совершенноголый череп. Мне показалось, что я с ним где-то встречался. И  вдруг  меняосенило.   - Абрагам, - сказал я.   Он в недоумении оглянулся, узнал меня, горячо потряс  мне  руку.  Послевзаимных  возгласов  удивления,  узнав,  что  я  собираюсь  заночевать   вАлександрии, он пригласил меня обедать в Английский клуб.  Вечером,  когдамы встретились за столиком, я спросил, как он  сюда  попал.  Должность  онзанимал весьма скромную и явно  находился  в  стесненных  обстоятельствах.Абрагам рассказал мне свою историю. Уходя в плавание по Средиземному морю,он был уверен, что вернется в Лондон  и  приступит  к  работе  в  больницеСвятого Фомы. Но в одно прекрасное утро его пароход подошел к Александрии,и Абрагам с палубы увидел город, сияющий белизной, и  толпу  на  пристани;увидел туземцев в лохмотьях, суданских негров,  шумливых,  жестикулирующихитальянцев и греков, важных турок в фесках, яркое солнце и синее небо. Тутчто-то случилось с ним, что именно, он не мог  объяснить.  "Это  было  какудар грома, - сказал он и, не удовлетворенный таким определением, добавил:- Как откровение". Сердце его сжалось, затем возликовало  -  и  сладостноечувство освобождения  пронзило  Абрагама.  Ему  казалось,  что  здесь  егородина, и он тотчас же решил до конца дней своих остаться  в  Александрии.На судне ему особых препятствий не чинили, и через двадцать четыре часа онсо всеми своими пожитками сошел на берег.   - Капитан, верно, принял вас за сумасшедшего, - смеясь, сказал я.   - Мне было все равно, что обо  мне  думают.  Это  действовал  не  я,  акакая-то необоримая сила во мне. Я решил отправиться в скромный  греческийотель и вдруг понял, что знаю, где он находится. И правда, я прямо вышел кнему и тотчас же его узнал.   - Вы бывали раньше в Александрии?   - Я до этого никогда не выезжал из Англии.   Он скоро поступил на государственную службу в  Александрии,  да  так  иостался на этой должности.   - Жалели вы когда-нибудь о своем поступке?   -  Никогда,  ни  на  одну  минуту.  Я  зарабатываю  достаточно,   чтобысуществовать, и я доволен. Я ничего больше не  прошу  у  судьбы  до  самойсмерти. И, умирая, скажу, что прекрасно прожил жизнь.   Я уехал из Александрии на следующий день и больше не думал об Абрагаме;но не так давно мне довелось  обедать  с  другим  старым  приятелем,  тожеврачом, неким Алеком Кармайклом, очень и очень  преуспевшим  в  Англии.  Ястолкнулся с ним на улице и поспешил поздравить его  с  титулом  баронета,который был ему пожалован за выдающиеся заслуги во время войны.  В  памятьпрошлых дней мы сговорились пообедать и провести вечер вместе,  причем  онпредложил никого больше не звать, чтобы всласть наговориться. У  него  былвеликолепный дом на улице Королевы Анны, обставленный с большим вкусом. Настенах столовой я увидел прелестного  Белотто  и  две  картины  Зоффаниса,возбудившие во мне  легкую  зависть.  Когда  его  жена,  высокая  красиваяженщина в платье из золотой парчи, оставила нас вдвоем, я, смеясь,  указалему на  перемены,  происшедшие  в  его  жизни  с  тех  пор,  как  мы  былистудентами-медиками. В те времена  мы  считали  непозволительной  роскошьюобед в  захудалом  итальянском  ресторанчике  на  Вестминстер  Бридж-роуд.Теперь Алек Кармайкл состоял в штате нескольких больниц  и,  надо  думать,зарабатывал в год не менее десяти  тысяч  фунтов,  а  титул  баронета  былтолько первой из тех почетных наград, которые, несомненно, его ожидали.   - Да, мне жаловаться грех, - сказал он, - но самое странное,  что  всемэтим я обязан счастливой случайности.   - Что ты имеешь в виду?   - Помнишь Абрагама? Вот перед  кем  открывалось  блестящее  будущее.  Встуденческие годы он во всем меня опережал. Ему доставались все награды  истипендии, на которые я метил. При нем я всегда играл вторую  скрипку.  Неуйди он из больницы, и он, а не я, занимал бы теперь это видное положение.Абрагам был гениальным хирургом. Никто не мог состязаться с ним. Когда еговзяли в штат Святого Фомы, у меня не  было  никаких  шансов  остаться  прибольнице. Я бы сделался просто  практикующим  врачом  без  всякой  надеждывыбиться на дорогу. Но Абрагам ушел, и его место досталось мне.  Это  былапервая удача.   - Да, ты, пожалуй, прав.   - Счастливый случай. Абрагам - чудак.  Он  совсем  опустился,  бедняга.Служит чем-то вроде санитарного врача в Александрии и зарабатывает  гроши.Я слышал, что он живет с уродливой старой гречанкой, которая наплодила емус полдюжины золотушных ребятишек. Да, ума и способностей еще недостаточно.Характер - вот самое важное. Абрагам был бесхарактерный человек.   Характер? А я-то думал, надо иметь очень сильный характер, чтобы  послеполучасового размышления  поставить  крест  на  блестящей  карьере  толькопотому, что  тебе  открылся  иной  жизненный  путь,  более  осмысленный  изначительный. И какой же нужен характер, чтоб никогда не пожалеть об  этомвнезапном шаге! Но я не стал спорить, а мой приятель задумчиво продолжал:   - Конечно, с моей стороны было бы лицемерием делать вид, будто я жалею,что Абрагам так поступил. Я-то  ведь  на  этом  немало  выиграл.  -  Он  судовольствием затянулся дорогой сигарой. - Но не будь у  меня  тут  личнойзаинтересованности, я бы пожалел, что  даром  пропал  такой  талант.  Чертзнает что, и надо же так исковеркать себе жизнь!   Я усомнился в том, что Абрагам исковеркал себе жизнь. Разве делать  то,к чему у тебя лежит душа, жить  так,  как  ты  хочешь  жить,  и  не  знатьвнутреннего разлада - значит исковеркать себе жизнь? И  такое  ли  уж  этосчастье быть видным хирургом, зарабатывать десять тысяч  фунтов  в  год  ииметь красавицу жену? Мне думается, все определяется  тем,  чего  ищешь  вжизни, и еще тем, что ты спрашиваешь  с  себя  и  с  других.  Но  я  опятьпридержал язык, ибо кто я, чтобы спорить с баронетом?