48

На этом я предполагал закончить свою книгу. Сперва мне хотелось описатьпоследние годы Стрикленда  на  Таити  и  его  страшную  кончину,  а  затемобратиться вспять и познакомить читателей с тем, что мне было  известно  оего  первых  шагах   как   художника.   И   не   потому,   что   так   мнезаблагорассудилось, а  потому,  что  я  сознательно  хотел  расстаться  соСтриклендом в пору,  когда  он  с  душою,  полной  смутных  грез,  покидалконтинент для неведомого острова, давно уже дразнившего  его  воображение.Мне нравилось, что этот человек в сорок семь  лет,  то  есть  в  возрасте,когда другие живут налаженной,  размеренной  жизнью,  пустился  на  поискинового света. Я уже видел серое море, вспененное мистралем, и  пароход;  сборта его Стрикленд смотрит,  как  скрываются  вдали  берега  Франции,  накоторые ему не суждено вернуться; и я думал, что много все-таки бесстрашиябыло в его сердце. Я хотел, чтобы конец моей  книги  был  оптимистическим.Как это подчеркнуло бы несгибаемую силу человеческой  души!  Но  ничего  уменя не вышло. Не знаю почему, повесть моя не желала  строиться,  и  посленескольких неудачных попыток я отказался  от  этого  замысла,  начал,  какположено, книгу с начала и решил рассказать читателю только то, что я знало жизни Стрикленда, последовательно излагая факты.   Но в моем распоряжении были лишь самые отрывочные сведения. Я  оказалсяв  положении  биолога,  которому  по  одной  кости  предстоит  не   тольковосстановить внешний вид доисторического животного,  но  и  его  жизненныйуклад. Стрикленд  не  произвел  сильного  впечатления  на  людей,  которыесоприкасались с ним на Таити. Для них он был просто бродяга без  гроша  задушой, отличавшийся от других бродяг разве тем, что  он  малевал  какие-точудные картины. И лишь через несколько лет  после  его  смерти,  когда  наостров из Парижа и Берлина съехались агенты крупных торговцев картинами  внадежде, что там еще можно будет разыскать кое-что из творений Стрикленда,они стали догадываться, что среди них жил человек весьма  недюжинный.  Тутих осенило, что они за медный грош могли купить  полотна,  которые  стоилитеперь огромных денег, и они очень сокрушались об упущенных  возможностях.Среди жителей Папеэте, знавших Стрикленда, был один французский  еврей  поимени Коэн, у которого случайно оказалась  картина  Стрикленда.  Маленькийстаричок  с  добродушными  глазками  и  приветливой  улыбкой,   наполовинуторговец, наполовину моряк,  он  курсировал  на  собственной  шхуне  междуПаумоту и Маркизскими островами, привозя туда всевозможные товары и взамензабирая копру, перламутр и жемчуг. Мне сказали, что он собирается недорогопродать большую черную жемчужину, и я пошел к нему; когда  же  выяснилось,что жемчужина мне все равно не по карману, я заговорил с ним о Стрикленде.Старик хорошо знал его.   - Я, видите ли, интересовался им, потому что он был художник. У нас  наостровах художник - редкость, и я очень его жалел за то, что он так слаб всвоем ремесле.  Я  первый  дал  ему  работу.  У  меня  есть  плантация  Наполуострове, и туда требовался надсмотрщик. От  туземцев  ведь  работы  недобьешься, если над ними нет белого надсмотрщика. Я  ему  сказал:  "У  васостанется  куча  времени,  чтобы  писать   картины,   и   денег   немножкоподработаете". Я знал, что он голодает, и предложил ему хорошее жалованье.   - Не думаю, чтобы он был хорошим надсмотрщиком, - улыбнулся я.   - Я смотрел на это сквозь пальцы, потому что всегда  любил  художников.Это ведь у нас в крови. Но он прослужил у меня всего два или три месяца  иушел, как только заработал денег на холст и краски. Он восхищался  здешнеюприродой, и его опять потянуло бродяжничать. Но я иногда продолжал  с  нимвстречаться. Он изредка наведывался в Папеэте и по нескольку дней жил там,а потом, если ему удавалось достать у кого-нибудь денег, опять исчезал.  Водин из таких наездов он пришел ко мне и попросил взаймы  двести  франков.Вид у него был такой, словно он не ел целую неделю, и у  меня  не  хватилодуху ему отказать. На этих деньгах я, конечно,  поставил  крест.  И  вдругчерез год он является и приносит мне картину. Он словом  не  обмолвился  одолге, а только сказал: "Вот вам вид вашей плантации, я  его  написал  длявас". Я взглянул на нее и не знал, что сказать, но, конечно, поблагодарил,а когда он ушел, я показал ее жене.   - Что же это была за картина? - спросил я.   - Лучше не спрашивайте. Я в ней ровно ничего не понял, так как отродясьподобного не видывал. "Что нам с ней делать?" - сказал  я  жене.  "О  том,чтобы ее повесить, нечего и думать, - отвечала она, - люди будут  смеятьсянад нами". Она снесла картину на чердак, где у нас лежала пропасть всякогохлама, потому что моя жена не в состоянии выбросить ни одной вещи. Это  еемания. Можете себе представить мое изумление,  когда  перед  самой  войнойбрат написал мне из Парижа: "Не знаешь ли  ты  чего-нибудь  об  английскомхудожнике, который жил на Таити? Оказалось, что он  гений  и  его  картиныидут по очень высокой цене. Постарайся разыскать что-нибудь из его вещей ипришли мне.  Можно  хорошо  заработать".  Я  спрашиваю  жену,  как  насчеткартины, которую мне подарил Стрикленд? Может, она  все  еще  на  чердаке?"Конечно, на чердаке, - говорит жена, - ты же знаешь, что я никогда ничегоне выбрасываю, это моя мания". Мы с ней полезли  на  чердак  и  среди  богзнает какого хлама, накопившегося за тридцать лет нашей жизни в этом доме,разыскали картину. Я опять  смотрю  на  нее  и  говорю:  "Ну  кто  бы  могподумать, что надсмотрщик с моей плантации, которому я дал  взаймы  двестифранков, окажется гением? Скажи на милость, что хорошего в этой  картине?"- "Не знаю, - отвечала она, - на нашу плантацию это нисколько не похоже, икокосовых пальм с синими листьями я никогда не видала. Но они  там  все  сума посходили в Париже, и, может,  твоему  брату  удастся  продать  ее  задвести франков, которые тебе задолжал Стрикленд". Сказано  -  сделано.  Мызапаковали и отправили картину. В скором времени пришло письмо от брата. Ичто же, вы думаете, он написал? "Получив твою картину,  я  сначала  решил,что тебе вздумалось надо мной подшутить. Я бы лично не дал за нее и  того,что стоила пересылка. Я даже боялся показать  ее  тому  человеку,  которыйнадоумил меня послать тебе запрос. Можешь  себе  представить,  как  я  былудивлен, когда он объявил, что это замечательное произведение искусства, ипредложил мне тридцать тысяч франков. Он, может быть, дал бы больше, но я,откровенно говоря, совсем обалдел и согласился, не успев даже собраться  смыслями".   И затем мсье Коэн сказал нечто совершенно очаровательное:   - Как жаль, что бедняга Стрикленд не дожил до этого дня. Воображаю  егоудивление, когда я бы вручил ему за  его  картину  двадцать  девять  тысячвосемьсот франков.