44

   Немалое значение имеют взгляды  художника  на  искусство,  и  потому  ясчитаю нужным сказать здесь несколько слов о том, как Стрикленд  относилсяк великим мастерам прошлого. Многого я, конечно, не знаю. Стрикленд был неслишком словоохотлив и то, что ему хотелось  сказать,  не  умел  облечь  вточные слова, запоминающиеся слушателю. Он не был остроумен. Юмор его, каквидно из предыдущего - конечно, если мне  хоть  в  какой-то  мере  удалосьвоспроизвести его манеру говорить, - носил сардонический характер.  Острилон грубо. Он  иногда  заставлял  собеседника  смеяться  тем,  что  говорилправду, но этот вид юмора действителен только в  силу  своей  необычности:если бы мы чаще слышали правду, никто бы не смеялся.   Стрикленд, я бы сказал, был от природы не слишком умен, и  его  взглядына искусство не отличались оригинальностью. Я никогда не слышал, чтобы  онговорил о художниках, работы которых были в известной мере родственны  егоработам, например о Сезанне  или  Ван-Гоге;  я  даже  не  уверен,  что  онкогда-нибудь  видел  их  произведения.  Импрессионистами  он  особенно  неинтересовался.  Технику  их  он  признавал,  но  я  склонен  думать,   чтоимпрессионистическая манера казалась ему пошлой; Однажды, когда  Стрев  навсе лады прославлял Моне,  он  заметил:  "Я  предпочитаю  Винтергальтера".Впрочем, он, вероятно, сказал это, чтобы позлить Стрева, и конечно, достигцели.   Мне очень жаль, что  я  не  могу  привести  какие-нибудь  из  ряда  вонвыдающиеся суждения  Стрикленда  о  старых  мастерах.  В  характере  этогочеловека столько странностей, что возмутительные  высказывания  о  старшихсобратьях могли бы эффектно завершить его портрет. Мне бы  очень  хотелосьнавязать  ему  какие-нибудь   фантастические   теории   относительно   егопредшественников, но, увы, я должен признаться, что его взгляды  мало  чемотличались от общепринятых. Я подозреваю, что он не знал Эль Греко,  но  кВеласкесу  относился  с  каким-то  нетерпеливым  восторгом.   Шарден   еговосхищал, а Рембрандт приводил в экстаз. Он говорил о впечатлении, котороена него производит Рембрандт, с такой  откровенной  грубостью,  что  я  нерешаюсь повторить его слова. Но вот что было уже  совсем  неожиданно,  такэто его живой интерес к Брейгелю-старшему. В то  время  я  почти  не  зналэтого художника, а Стрикленд не умел выражать свои мысли. Я  запомнил  то,что он говорил о нем, только потому, что это ровно ничего не объясняло.   - Этот настоящий, - заявил Стрикленд. - Бьюсь об  заклад,  что  с  негосемь потов сходило, когда он писал.   Позднее, увидев в Вене картины Питера Брейгеля, я, кажется, понял,  чтов нем привлекало Стрикленда. Брейгелю тоже виделся  какой-то  особый  мир,его самого удивлявший. Я тогда хотел написать о нем и сделал ряд заметок всвоей записной книжке, но потом  потерял  ее,  и  в  воспоминании  у  меняосталось только чувство, вызванное его картинами. Люди представлялись  емууродливыми и комичными, и он был зол на них за  то,  что  они  уродливы  икомичны; жизнь - смешением комических и подлых поступков, достойных толькосмеха, но горько было ему над этим  смеяться.  Мне  всегда  казалось,  чтоБрейгель  средствами  одного  искусства  тщится  выразить  то,  что  лучшеподдалось бы выражению средствами другого, может быть, поэтому-то и смутнотянуло к нему Стрикленда. Видно, оба они хотели в живопись  вложить  идеи,бывшие более под стать литературе.   Стрикленду в то время было около сорока семи лет.