43

   То, что я написал о Стрикленде, конечно, никого удовлетворить не может,задним числом я вполне отдаю себе в этом  отчет.  Я  пересказал  кое-какиесобытия, совершившиеся на моих глазах, но они остались темными, ибо  я  незнаю первопричин этих событий. Самое странное из  случившегося  -  решениеСтрикленда стать художником - в моем пересказе выглядит простой  причудой;между тем он, разумеется, неспроста принял такое решение, хотя что  именноего на это толкнуло, я не знаю. Из собственных  его  слов  мне  ничего  неуяснилось. Если бы я писал роман, а не  просто  перечислял  известные  мнефакты из жизни незаурядного человека,  я  бы  придумал  уйму  всевозможныхобъяснений для этого душевного  переворота.  Наверно,  я  рассказал  бы  онеудержимом влечении Стрикленда к живописи, в  детстве  подавленном  волейотца или же принесенном в жертву необходимости зарабатывать свой  хлеб;  ябы изобразил, как гневно  он  относился  к  требованиям  жизни;  обрисовавборьбу между его страстью к искусству и профессией биржевого маклера, я бымог даже привлечь на его сторону симпатии читателя. Я сделал  бы  из  неговесьма внушительную фигуру. Возможно, что кто-нибудь даже увидел бы в  немнового Прометея, и оказалось бы, что я создал современную версию  о  героево имя блага человечества, обрекшего себя всем мукам прометеева проклятия.А это неизменно захватывающий сюжет.   С таким же успехом я мог бы сыскать  мотивы  его  поступка  в  семейнойжизни. Тут к моим услугам имелся бы добрый  десяток  вариантов.  Например,скрытый  дар  пробивается  наружу  благодаря  знакомству  с  писателями  ихудожниками, в обществе которых вращается его жена; или: неудовлетворенныйсемейным кругом, он углубляется в себя; и еще: любовная история  раздуваетв  пламя  маленький  огонек,  который,  в  моем  изображении,  сначала  быедва-едва тлел в его душе. В таком случае миссис Стрикленд мне,  вероятно,пришлось бы обрисовать совсем по-другому. Не церемонясь с  фактами,  я  бысделал ее брюзгливой,  надоедливой  женщиной  или  ханжой,  не  понимающейдуховных запросов мужа. Брак их  я  бы  изобразил  как  нескончаемую  цепьмучений, разорвать которую можно только бегством. Я бы, наверно,  расписаляркими красками его терпеливое отношение  к  душевно  чуждой  ему  жене  ижалость, которая долго не позволяла ему сбросить  тяжкое  ярмо.  О  детях,пожалуй, упоминать бы и вовсе не следовало.   Не менее эффектно было бы свести  Стрикленда  со  стариком  художником,которого либо нужда, либо жажда наживы  некогда  заставили  отказаться  отсвоего  призвания.  Видя  в  Стрикленде  возможности,  им  самим   некогдаупущенные, старик уговаривает его покончить с  прежней  жизнью  и  всецелопредаться священной тирании искусства.  Этот  старый  человек,  добившийсябогатства и высокого положения в свете, который пытается в другом пережитьвсе, на что у него самого недостало мужества,  хотя  он  и  сознавал,  чтоискусство - это лучшая доля, должен быть дан слегка иронически.   Факты куда  менее  значительны.  Стрикленд  прямо  со  школьной  скамьипоступил в контору  биржевого  маклера,  не  испытывая  при  этом  никакихморальных терзаний. До женитьбы он жил, как все молодые  люди  его  круга;понемножку играл на бирже во время Дерби или  Оксфордских  и  Кембриджскихигр, случалось, терял два-три соверена. В  свободное  время  он  занималсябоксом, а на камине  у  него  стояла  фотография  миссис  Ланггри  и  МериАндерсон. Он читал "Панч" и "Спортинг таймс". Ходил на танцы в Гемпстед.   То, что я потерял Стрикленда из виду на довольно долгий  срок,  особогозначения не имеет. Годы, которые он провел в борьбе за  овладение  труднымискусством кисти, были достаточно однообразны, а то, чем  ему  приходилосьзаниматься, чтобы заработать себе на  жизнь,  вряд  ли  представляло  хотькакой-нибудь интерес. Рассказывать об этом -  значило  бы  рассказывать  особытиях в жизни других людей. Да  к  тому  же  эти  события  не  наложилиотпечатка на характер Стрикленда. Он видел много сцен,  которые  могли  быпослужить великолепным материалом для  плутовского  романа  о  современномПариже, но ничем этим не заинтересовался и, судя  по  его  разговорам,  невынес ровно никаких впечатлений из своей парижской жизни.  Возможно,  что,приехав сюда, он был уже  слишком  стар  и  потому  неподатлив  колдовствубольшого города. Самое странное, что, вопреки всему этому, он казался  мнене только практичным, но и сухо деловитым человеком. Жизнь его в те  годы,несомненно, была полна романтики, но он не подозревал об  этом.  Для  тогочтобы почувствовать романтику, надо,  вероятно,  быть  немного  актером  иуметь, отрешившись от  самого  себя,  наблюдать  за  своими  действиями  сглубокой заинтересованностью, но в то  же  время  как  бы  и  со  стороны.Стрикленд был абсолютно не способен на такое  раздвоение.  Я  в  жизни  невстречал человека, менее занятого собой. К несчастью, я  не  могу  описатьтот  тернистый  путь,  идя  по  которому,  он  сумел  покорить  себе  своеискусство. Если бы я показал, как неустрашимо он  переносил  неудачи,  какмужественно не поддавался отчаянию, как упорно вел борьбу  с  сомнением  -заклятым врагом художника, я вызвал бы симпатию к человеку,  который  -  яэто понимаю - покажется  весьма  несимпатичным.  Но  мне  тут  не  за  чтозацепиться. Я никогда не видел Стрикленда за работой, как, вероятно, никтоне видел. Тайны своей борьбы он хранил про себя. Если в полном одиночествесвоей мастерской он и единоборствовал с  ангелом  господним,  то  ни  однаживая душа не знала о его страданиях.   Теперь, когда речь пойдет о его связи с Бланш  Стрев,  я  с  огорчениемвижу, что в моем распоряжении нет ничего, кроме отрывочных,  не  связанныхмежду собою фактов. Чтобы придать слитность своему рассказу, я должен  былбы объяснить, как и почему их союз завершился трагедией, но  я  ничего  незнаю об их жизни в течение этих трех месяцев. Не знаю, как  они  проводиливремя и о чем разговаривали. В сутках  двадцать  четыре  часа,  а  вершинысвоей чувство достигает лишь в редкие минуты. Я  могу  только  воображать,что они делали все остальные часы. Покуда  было  светло  и  Бланш  еще  невыбивалась из сил, он, вероятно, писал ее, а она сердилась, видя,  как  онуглублен в работу. Она существовала для него только как модель, а  не  каклюбовница. Но затем оставались еще долгие часы, и они жили  бок  о  бок  вполном молчании. Ее это, наверно, пугало. Говоря, что своим уходом к  немуБланш как бы мстила Дирку Стреву, пришедшему ей на  помощь  в  трагическуюминуту жизни, Стрикленд давал повод ко  многим  страшным  догадкам.  Но  янадеюсь, что он ошибся. Иначе это было бы слишком печально. Хотя кто можетразобраться во всех мельчайших движениях человеческого сердца? Разумеется,не тот, кто ждет от него только благопристойных и нормальных чувств. КогдаБланш поняла, что несмотря на мгновения страсти, Стрикленд остается  чужимей, она, должно быть, впала в отчаяние, и тут, когда ей уяснилось, что онадля него не личность, а только орудие наслаждения, она стала делать жалкиеусилия, чтобы привязать  его  к  себе.  Она  окружала  его  комфортом,  незамечая, что комфорт ничего не значит для этого человека. Она  изощрялась,готовя ему лакомые кушанья, и не замечала, что он совершенно равнодушен  кеде. Она боялась оставить его одного, преследовала его своим вниманием  и,когда его страсть утихала, старалась снова возбудить ее, ибо только в  этимгновения могла питать иллюзию, что он принадлежит ей. Возможно, она  умоми понимала, что цепи, которыми она его  опутывала,  будили  в  нем  толькоинстинкт разрушения - так, когда видишь зеркальное  стекло  в  окне,  рукичешутся запустить в него камнем, - но ее сердце не внимало голосу  разума,и она все шла по пути, который - тут она не заблуждалась  -  был  для  неероковым. Должно быть, она была очень несчастна. Но слепая любовь заставилаее верить в то, во что ей хотелось верить, да  и  обожала  она  Стриклендатак, что ей казалось невозможным, чтобы он не платил ей любовью.   Беда в том, что мой рассказ о Стрикленде грешит большими  недостатками,чем неполное знание фактов из его жизни. Я много написал о его  отношенияхс женщинами, потому что эти отношения очень бросались в глаза, а между темим принадлежало весьма скромное место в его жизни.  И  право  же,  издевкасудьбы,  что  для  женщин,  приближавшихся  к  нему,   они   оборачивалисьтрагедией. По-настоящему его  жизнь  состояла  из  мечты  и  титаническоготруда.   Тут-то и начинается  литературная  неправда.  Любовь,  как  правило,  -только один из эпизодов в жизни человека, в романах же ей отводится первоеместо, и это не соответствует жизненной правде. Мало найдется мужчин,  длякоторых  любовь  -  самое  важное  на  свете,  и  это  по  большей   частинеинтересные мужчины;  их  презирают  даже  женщины,  для  которых  любовьпревыше всего. Преклонение льстит женщинам, волнует их, и все  же  они  немогут отделаться от чувства, что мужчины, все на  свете  забывающие  из-залюбви - убогие создания. Даже в краткие периоды,  когда  мужчина  страстнолюбит, он занят  еще  и  другими  делами,  отвлекающими  его  от  любимой.Внимание одного сосредоточено на  работе,  которая  дает  ему  средства  кжизни; другой  увлекается  спортом  "или  искусством.  Большинство  мужчинразвивает свою деятельность в различных  областях;  они  способны  всецелососредоточиваться на том, что их в данную  минуту  занимает,  и  досадуют,если одно перебивает другое. В любви разница между мужчиной и  женщиной  втом, что женщина любит весь день напролет, а мужчина - только урывками.   В жизни Стрикленда желание занимало очень мало места. Для него оно былочем-то второстепенным и докучным. Душа его рвалась в иные пределы. Он зналбуйную страсть, и желание временами терзало его  плоть,  требуя  неистовыхоргий чувственности, но он ненавидел  этот  инстинкт,  отнимавший  у  неговласть над самим собою. Мне кажется, Стрикленд ненавидел и ту, что  должнабыла  делить  с  ним  вакханалию  страсти.  Овладев  собою,  он  испытывалотвращение к женщине, которой только что наслаждался. Мысли его  уносилисьв  горние  страны,  и  женщина  внушала  ему  ужас,  какой  может  внушитьпестрокрылому  мотыльку,  порхающему  с  цветка  на  цветок,  непригляднаякуколка, из которой он, торжествуя, возник. Мне думается, искусство -  этопроявление полового инстинкта. Одно и то же  чувство  заставляет  усиленнобиться человеческое сердце  при  виде  красивой  женщины.  Неаполитанскогозалива в лунном свете и тицианова "Положения во  гроб".  Вполне  возможно,что Стрикленд ненавидел  нормальное  проявление  полового  инстинкта,  оноказалось  ему  низменным  по   сравнению   со   счастьем   художественноготворчества.  Мне  самому  странно,   что,   описав   человека   жестокого,эгоистичного, грубого и чувственного, я в конце концов прихожу  к  выводу,что он был подлинным идеалистом. Но факты - упрямая вещь.   Он жил беднее любого батрака. И работал тяжелее, нимало не  интересуясьтем, что большинство людей считают украшением  жизни.  К  деньгам  он  былравнодушен, к славе тоже. Но не стоит воздавать ему хвалу за  то,  что  онпротивостоял искушению  и  не  шел  ни  на  один  из  тех  компромиссов  собществом, на которые мы все так охотно идем. Он не знал искушения. Ему ниразу даже не пришла на ум возможность компромисса. В Париже он  жил  болееодиноко, чем отшельник в Фивейской  пустыне.  Он  ничего  не  требовал  отлюдей, разве чтобы они оставили его в покое. Стремясь к одной  лишь  цели,он для ее достижения готов был пожертвовать  не  только  собою  -  на  этоспособны многие, - но и другими. Он был визионер и одержимый.   Да, Стрикленд был плохой человек, но и великий тоже.