42

Не знаю, почему Стрикленду вдруг вздумалось показать их мне. Но я оченьобрадовался. Человек открывается в своих трудах.  В  светском  общении  онпоказывает себя таким, каким хочет казаться, и правильно судить о  нем  выможете лишь по мелким и бессознательным  его  поступкам  да  непроизвольноменяющемуся выражению лица. Присвоивши себе ту или иную маску, человек  современем так привыкает к ней, что и вправду становится  тем,  чем  сначалахотел казаться. Но в своей книге или в своей картине он наг и  беззащитен.Его претензии только подчеркивают его пустоту. Деревяшка и есть деревяшка.Никакими потугами на оригинальность  не  скрыть  посредственности.  Зоркийценитель даже в эскизе усматривает сокровенные душевные глубины художника,его создавшего.   Не скрою, что  я  волновался,  взбираясь  по  нескончаемой  лестнице  вмансарду Стрикленда. Мне чудилось, что я на пороге удивительного открытия.Войдя наконец в его комнату, я с любопытством  огляделся.  Она  показаласьмне меньше и голее, чем прежде. "Интересно, - подумал я, - что сказали  быо  ней  мои  знакомые  художники,  работающие  в  огромных  мастерских   иубежденные, что они не могут творить, если окружающая обстановка им не  повкусу".   - Станьте вон там. - Стрикленд показал мне точку,  с  которой,  как  онсчитал, картины представали в наиболее выгодном освещении.   - Вы, наверно, предпочитаете, чтобы я молчал? - осведомился я.   - Конечно, черт вас возьми, можете попридержать свой язык.   Он ставил картину на мольберт, давал мне посмотреть на нее минуты  две,затем снимал и ставил другую. Он показал мне, наверно,  холстов  тридцать.Это были плоды его работы за шесть лет, то есть с тех пор,  как  он  началписать. Он не продал  ни  одной  картины.  Холсты  были  разной  величины.Меньшие -  натюрморты,  покрупнее  -  пейзажи.  Было  у  него  штук  шестьпортретов.   - Вот и все, - объявил он наконец.   Мне бы очень хотелось сказать, что  я  сразу  распознал  их  красоту  инеобычайное своеобразие. Теперь когда я снова видел многие  из  них,  а  сдругими ознакомился по репродукциям,  я  не  могу  не  удивляться,  что  спервого взгляда испытал горькое разочарование. Нервная дрожь - воздействиеподлинного искусства - не потрясла меня. Картины Стрикленда привели меня взамешательство, и я не могу простить себе, что мне даже в голову не пришлокупить хотя бы одну из них. Я упустил счастливый  случай.  Большинство  ихпопало в музеи, остальные украшают коллекции богатых меценатов. Я стараюсьподыскать для себя оправдание. Мне все-таки кажется, что  у  меня  хорошийвкус, только ему недостает оригинальности. В живописи я мало что смыслю  ивсегда иду  по  дорожке,  проложенной  для  меня  другими.  В  ту  пору  япреклонялся перед импрессионистами. Я мечтал приобрести творения Сислея  иДега и приходил в восторг от Манэ. Его  "Олимпия"  казалась  мне  шедевромновейших времен, а "Завтрак на траве"  трогал  меня  до  глубины  души.  Явоображал, что эти произведения - последнее слово в живописи.   Не буду описывать  картины,  которые  показывал  мне  Стрикленд.  Такиеописания  всегда  наводят  скуку,  а  кроме  того,  его  картины   знакомырешительно всем,  кто  интересуется  живописью.  Теперь,  после  того  какискусство Стрикленда оказало столь грандиозное воздействие на  современнуюживопись и неведомая область, в которую он проник одним  из  первых,  уже,так сказать, нанесена на  карту,  всякий,  впервые  видящий  его  картину,внутренне подготовлен к ней, я  же  никогда  ничего  подобного  не  видел.Прежде всего я был поражен тем,  что  мне  показалось  топорной  техникой.Привыкнув к рисунку старых мастеров и убежденный, что Энгр был  величайшимрисовальщиком нового времени, я решил, что Стрикленд  рисует  из  рук  вонплохо. О том, что упрощение - его цель, я не догадывался. Помню, как  меняраздражало, что круглое блюдо в одном  из  натюрмортов  было  неправильнойформы и на нем лежали кособокие апельсины.  Лица  на  портретах  он  делалбольше натуральной величины, и это производило отталкивающее  впечатление.Я воспринимал их как карикатуры. Написаны они были в совершенно новой  дляменя манере. Пейзажи еще сильнее  меня  озадачили.  Два  или  три  из  нихизображали лес в Фонтенбло, остальные - улицы Парижа; на первый взгляд ониказались нарисованными пьяным  извозчиком.  Я  просто  ошалел.  Нестерпимокричащие краски,  и  все  в  целом  какой-то  дурацкий,  непонятный  фарс.Вспоминая об этом, я еще больше  поражаюсь  чутью  Стрева.  Он  с  первоговзгляда понял, что здесь речь шла о революции в искусстве, и почти  еще  взародыше признал гения, перед которым позднее преклонился весь мир.   Растерянный и сбитый с толку, я тем не менее  был  потрясен.  Даже  примоем колоссальном невежестве я почувствовал,  что  здесь  тщится  проявитьсебя великая сила. Все мое существо пришло в волнение. Я ясно ощущал,  чтоэти картины говорят мне о чем-то очень для меня важном, но о чем именно, яеще не знал. Они казались мне уродливыми, но в них была какая-то великая инераскрытая тайна, что-то странно дразнящее и волнующее. Чувства,  которыеони во  мне  возбуждали,  я  не  умел  проанализировать:  слова  тут  былибессильны. Мне начинало  казаться,  что  Стрикленд  в  материальных  вещахсмутно провидел какую-то духовную сущность, сущность  до  того  необычную,что он мог лишь в неясных символах  намекать  о  ней.  Точно  среди  хаосавселенной он отыскал новую форму и  в  безмерной  душевной  тоске  неумелопытался ее воссоздать. Я видел мученический дух, алчущий выразить  себя  итаким образом найти освобождение.   Я обернулся к Стрикленду.   - Мне кажется, вы избрали неправильный способ выражения.   - Что за околесицу вы несете?   - Вы, видимо, стараетесь что-то сказать - что именно,  я  не  знаю,  носомневаюсь, можно ли это высказать средствами живописи.   Я ошибся, полагая, что картины Стрикленда дадут мне  ключ  к  пониманиюего странной личности. На деле они только заставили меня  еще  больше  емуудивляться. Теперь я уже вовсе ничего не понимал.  Единственное,  что  мнеуяснилось, - но, может быть, и это была игра воображения, - что он  жаждалосвободиться от какой-то силы, завладевшей им. А какая это была сила и чтозначило освобождение от нее, оставалось туманным. Каждый из нас  одинок  вэтом мире. Каждый заключен в медной  башне  и  может  общаться  со  своимисобратьями лишь через посредство знаков. Но знаки  не  одни  для  всех,  апотому их смысл темен  и  неверен.  Мы  отчаянно  стремимся  поделиться  сдругими сокровищами нашего сердца, но они не  знают,  как  принять  их,  ипотому мы одиноко бредем по жизни, бок о бок со своими спутниками,  но  незаодно с ними, не понимая их и не понятые ими. Мы  похожи  на  людей,  чтоживут в чужой стране, почти не зная ее языка; им хочется  высказать  многопрекрасных, глубоких мыслей, но они обречены произносить лишь штампованныефразы из разговорника. В мозгу их бурлят идеи одна  интересней  другой,  асказать эти люди могут разве что: "Тетушка нашего садовника позабыла  домасвой зонтик".   Итак, основное, что я вынес из картин Стрикленда, - неимоверное  усилиевыразить какое-то состояние души; в этом усилии, думал я, и следует искатьобъяснения тому, что так меня поразило. Краски и формы, несомненно,  имелидля Стрикленда значение, ему  самому  не  вполне  понятное.  Он  испытывалнеодолимую потребность выразить то, что чувствовал, и единственно  с  этойцелью создавал цвет и форму. Он, не колеблясь, упрощал,  даже  извращал  ицвет, и форму, если это приближало его к тому неведомому,  что  он  искал.Факты ничего не значили для него, ибо под грудой  пустых  случайностей  онвидел лишь то, что считал важным. Казалось, он  познал  душу  вселенной  иобязан был выразить ее. Пусть эти картины  с  первого  взгляда  смущали  иозадачивали, но и волновали они до  глубины  души.  И  вот,  сам  не  знаюотчего, я вдруг почувствовал, совсем уж неожиданно, жгучее  сострадание  кСтрикленду.   - Теперь я, кажется, знаю, почему вы поддались своему чувству  к  БланшСтрев, - сказал я.   - Почему?   - Мужество покинуло вас. Ваша телесная слабость сообщилась вашей  душе.Я не знаю, какая тоска грызет вас, толкает вас на опасные одинокие  поискитого, что должно изгнать демона, терзающего вашу душу. По-моему, вы вечныйстранник,  стремящийся  поклониться  святыне,  которой,  возможно,  и   несуществует. К какой непостижимой нирване вы стремитесь? Я не  знаю.  Да  ивы, вероятно, не знаете. Может быть, вы  ищете  Правды  и  Свободы,  и  намгновение  вам   почудилось,   что   любовь   принесет   вам   вожделенноеосвобождение? Ваш утомленный дух искал, думается  мне,  покоя  в  объятияхженщины, но, не найдя его, вы эту женщину возненавидели.  Вы  были  к  нейбеспощадны, потому что вы беспощадны к самому себе. Вы убили ее из страха,так как все еще дрожали перед опасностью, которой только что избегли.   Он холодно улыбнулся и потеребил свою бороду.   - Ну и сентиментальны же вы, дружище.   Через неделю я случайно услышал, что Стрикленд  отправился  в  Марсель.Больше я никогда его не видел.