41

Мы подошли к дому, в котором я жил. Я не просил его войти и стал  молчаподниматься по лестнице. Он шел за мной по пятам. Он был у меня  в  первыйраз, но даже не взглянул на убранство  комнаты,  хотя  я  потратил  немалотруда на то, чтобы сделать ее приятной для глаз. На столе стояла коробка стабаком, он тотчас же набил свою трубку и сел не в одно из удобных кресел,а на единственный стул, да и то боком.   - Если вы уж решили устраиваться здесь как дома, почему бы вам не сестьв кресло? - раздраженно спросил я.   - А почему вы так заботитесь о моем удобстве?   - Не о вашем, а о своем. Когда кто-нибудь сидит на неудобном стуле, мнесамому становится неудобно.   Он фыркнул, но не двинулся с места и молча продолжал курить, не замечаяменя, и, видимо, погруженный в свои мысли. Я недоумевал, зачем  он  пришелсюда.   Писатель, покуда долголетняя привычка не притупит его чувствительности,сам  робеет  перед  инстинктом,  внушающим  ему  столь  жгучий  интерес  кстранностям человеческой натуры, что он не в состоянии осудить их и от нихотвернуться.  То  артистическое  удовольствие,  которое  он  получает   отсозерцания зла, его самого немного пугает. Впрочем,  честность  заставляетего признать, что  он  не  столько  осуждает  иные  недостойные  поступки,сколько жаждет доискаться их причин. Подлец, которого  писатель  создал  инаделил логически развитым и завершенным характером, влечет его  наперекортребованиям законности и  порядка.  По-моему,  Шекспир  придумывал  Яго  сбольшим смаком,  нежели  Дездемону,  точно  сотканную  из  лунного  света.Возможно, что создавая образы мошенников и  негодяев,  писатель  стремитсяудовлетворить инстинкты, заложенные в нем природой, но обычаями и законамицивилизованного мира оттесненные в таинственную область  подсознательного.Облекая в плоть и кровь создания своей  фантазии,  он  тем  самым  как  быдарует отдельную жизнь той части своего "я", которая иначе не  может  себявыразить. Его радость - это радость освобождения. Писатель скорее  призванзнать, чем судить.   Стрикленд внушал  мне  неподдельный  ужас  и  наряду  с  этим  холодноелюбопытство. Он меня озадачивал, и в то же время я  жаждал  узнать  мотивыего поступков, а также отношение к трагедии,  которую  он  навязал  людям,приютившим и пригревшим его. И я смело вонзил скальпель.   - Стрев сказал мне, что картина, которую вы писали с его жены, - лучшаяиз всех ваших работ.   Стрикленд вынул трубку изо рта, в глазах его промелькнула улыбка.   - Да, писать ее было забавно.   - Почему вы отдали ему картину?   - Я ее закончил, так на что она мне?   - Вы знаете, что Стрев едва ее не загубил?   - Она мне не слишком удалась.   Он помолчал, затем вынул трубку изо рта и усмехнулся.   - А вы знаете, что этот пузан приходил ко мне?   - Неужто вас не тронуло то, что он вам предложил?   - Нет. По-моему, это было глупо и сентиментально.   - Вы, видимо, забыли, что разрушили его жизнь, - сказал я.   Он в задумчивости теребил свою бороду.   - Он очень плохой художник.   - Но очень хороший человек.   - И отличный повар, - насмешливо присовокупил Стрикленд.   В его бездушии было что-то нечеловеческое,  и  я  отнюдь  не  собиралсяделикатничать с ним.   - А скажите, я спрашиваю из чистого любопытства,  чувствовали  вы  хотьмалейшие угрызения совести после смерти Бланш Стрев?   Я  внимательно  следил  за  выражением  его  лица,  но  оно  оставалосьбесстрастным.   - Чего мне, собственно, угрызаться?   - Сейчас я приведу вам ряд фактов. Вы умирали, и Дирк Стрев перевез васк себе. Он ходил за вами, как родная мать. Принес вам в жертву свое время,удобства, деньги. Он вырвал вас из когтей смерти.   Стрикленд пожал плечами.   - Бедняга обожает делать что-нибудь для других. В этом его жизнь.   - Предположим, что вы не были обязаны ему благодарностью, но  разве  выбыли обязаны уводить от него жену? До вашего появления они были счастливы.Почему вы не могли оставить их в покое?   - А почему вы думаете, что они были счастливы?   - Это было очевидно.   - До чего же у вас проницательный ум! По-вашему, она была  в  состояниипростить ему то, что он для нее сделал?   - Что вы хотите сказать?   - Известно вам, как он на ней женился?   Я покачал головой.   - Она была гувернанткой в семье какого-то римского князя, и сын хозяинасовратил ее. Она думала, что он на ней женится, а ее выгнали на улицу. Онабыла беременна и пыталась покончить с собой. Стрев ее подобрал  и  женилсяна ней.   - Вполне в его духе. Я в жизни  не  видывал  человека  с  таким  мягкимсердцем.   Я нередко удивлялся, что могло соединить этих столь несхожих людей,  ноподобное объяснение мне никогда в голову не  приходило.  Так  вот  причинанеобычной любви Дирка к жене. В его отношении к ней  было  нечто  большее,чем страсть. И, помнится, в ее сдержанности  мне  всегда  чудилось  что-тотакое, чему я не мог подыскать определения; только  сейчас  я  понял:  этобыло не просто желание скрыть позорную тайну.  Ее  спокойствие  напоминалозатишье,  воцарившееся  на  острове,  над  которым  пронесся  ураган.   Еевеселость была веселостью отчаяния. Стрикленд вывел меня  из  задумчивостизамечанием, поразительным по своему цинизму.   - Женщина может простить мужчине зло, которое он причинил ей, но жертв,которые он ей принес, она не прощает.   - Зато вам не грозит опасность остаться непрощенным.   Чуть заметная улыбка тронула его губы.   - Вы всегда готовы пожертвовать своими принципами ради красного словца,- сказал он.   - Что же сталось с ребенком?   - Ребенок родился  мертвым  три  или  четыре  месяца  спустя  после  ихженитьбы.   Тут я спросил о том, что всегда было для меня самым непонятным.   - А почему, скажите на милость, вы заинтересовались Бланш Стрев?   Он не отвечал так долго, что я уже собирался повторить свой вопрос.   - Откуда я знаю? - проговорил он наконец. - Она меня терпеть не  могла.Это было забавно.   - Понимаю.   Стрикленд вдруг разозлился. - Черт подери, я ее хотел.   Но он тут же овладел собой и с улыбкой взглянул на меня.   - Сначала она была в ужасе.   - Вы ей сказали?   - Зачем? Она и так знала. Я ей слова не говорил. Она  меня  боялась.  Вконце концов я взял ее.   По тому, как он это сказал, я понял, до чего неистово было его желание.И  невольно  содрогнулся.  Вся  жизнь  этого  человека  была   беспощаднымотрешением от материального, и,  видимо,  тело  временами  жестоко  мстилодуху. И в случае с Бланш сатир возобладал в нем, и, беспомощный  в  тискахинстинкта,  могучего,  как  первобытные  силы  природы,  он  уже  не   могпротивиться своему влечению, ибо в душе  его  не  осталось  места  ни  дляблагоразумия, ни для благодарности.   - Но зачем вам вздумалось уводить ее от мужа? - поинтересовался я.   - Я этого не хотел, - отвечал он, нахмурясь. - Когда она  сказала,  чтоуйдет со мной, я удивился не меньше Стрева. Я ей сказал,  что,  когда  онамне надоест, ей придется собирать свои манатки, и она ответила,  что  идетна это. - Он сделал паузу. - У нее было дивное тело, а мне хотелось писатьобнаженную натуру. После того как я закончил  портрет,  она  уже  меня  неинтересовала.   - А ведь она всем сердцем любила вас.   Он вскочил и зашагал по комнате.   - Я в любви не нуждаюсь. У меня  на  нее  нет  времени.  Любовь  -  этослабость. Но я мужчина  и,  случается,  хочу  женщину.  Удовлетворив  своюстрасть, я уже думаю о другом. Я не могу побороть свое желание, но  я  егоненавижу: оно держит в оковах мой дух. Я мечтаю о времени, когда у меня небудет никаких желаний и я смогу целиком отдаться работе. Женщины ничего неумеют, только любить, любви они  придают  бог  знает  какое  значение.  Имхочется уверить нас, что любовь  -  главное  в  жизни.  Но  любовь  -  этомалость. Я знаю вожделение. Оно естественно и  здорово,  а  любовь  -  этоболезнь. Женщины существуют для моего удовольствия,  но  я  не  терплю  ихдурацких претензий быть помощниками, друзьями, товарищами.   Я никогда не слышал, чтобы Стрикленд подряд говорил так много и с такимстрастным негодованием. Но, впрочем, я сейчас, как и  раньше,  не  пытаюсьвоспроизвести точные его слова; лексикон его был беден, дар красноречия  унего начисто отсутствовал, так что его мысли приходилось конструировать измеждометий, выражения лица, жестов и отрывочных восклицаний.   - Вам  бы  жить  в  эпоху,  когда  женщины  были  рабынями,  а  мужчинырабовладельцами, - сказал я.   - Да, я просто нормальный мужчина.   Невозможно было не рассмеяться этому  замечанию,  сделанному  с  полнойсерьезностью; но он, шагая из угла в  угол,  точно  зверь  в  клетке,  всесилился хоть относительно связно выразить то, что было у него на душе.   Если женщина любит вас, она не  угомонится,  пока  не  завладеет  вашейдушой. Она слаба и потому неистово жаждет полновластия. На меньшее она  несогласна. Так как умишко у нее с куриный носок,  то  абстрактное  для  неенепостижимо, и она его ненавидит.  Она  занята  житейскими  мелочами,  всеидеальное вызывает ее ревность. Душа мужчины уносится в  высочайшие  сферымироздания, а она старается втиснуть ее в приходорасходную книжку. Помнитемою жену? Бланш очень скоро  пустилась  на  те  же  штуки.  С  потрясающимтерпением готовилась она заарканить и связать меня. Ей надо было  низвестименя до своего уровня; она обо мне ничего знать не хотела, хотела  только,чтобы я целиком принадлежал ей. И ведь готова  была  исполнить  любое  моежелание, кроме одного - отвязаться от меня.   Я довольно долго молчал.   - А как, по-вашему, что она должна была сделать после того, как  вы  еебросили?   - Она могла вернуться к Стреву, - сердито отвечал он. - Стрев готов былпринять ее.   - Возмутительное рассуждение, - отвечал я. - Впрочем, толковать с  вамио таких вещах - все равно что расписывать красоту заката слепорожденному.   Он остановился и посмотрел мне в лицо с  презрительным  недоумением.  -Неужто вам и вправду не все равно, жива или умерла Бланш Стрев?   Я задумался, ибо во что бы то ни стало хотел честно  ответить  на  этотвопрос.   - Наверное, я черствый человек, потому что ее смерть  не  слишком  меняогорчает. Жизнь сулила ей много хорошего. И ужасно, что все  это  с  такойбессмысленной жестокостью отнято у нее, что же касается меня, то, к  стыдумоему, ее трагедия оставляет меня сравнительно спокойным.   - Взгляды у вас смелые, а отстаивать их смелости не хватает.  Жизнь  неимеет цены. Бланш Стрев покончила с собой не потому, что я  бросил  ее,  апотому, что она  была  женщина  вздорная  и  неуравновешенная.  Но  хватитговорить о ней, не такая уж она важная персона.  Пойдемте,  я  покажу  вамсвои картины.   Он говорил со мной как с ребенком, внимание которого  надо  отвлечь.  Ябыл зол, но больше на себя, чем на него. Мне все  вспоминалась  счастливаяжизнь четы Стрев  в  уютной  мастерской  на  Монмартре,  их  отзывчивость,доброта  и  гостеприимство.  Жестоко,  что  безжалостный  случай  все  эторазрушил. Но самое жестокое - что ничего не изменилось.  Жизнь  шла  своимчередом, и мимолетное несчастье ни в чьем  сердце  не  оставило  следа.  Ядумал, что  Дирк,  человек  скорее  пылких,  чем  глубоких  чувств,  скоропозабудет свое горе, но Бланш... один  бог  знает,  какие  радужные  грезыпосещали ее в юности, Бланш - зачем она жила на свете? Все  это  было  такбессмысленно и глупо.   Стрикленд отыскал свою шляпу и стоял, выжидательно глядя на меня.   - Вы идете?   - Почему вы держитесь за знакомство со мною?  -  спросил  я.  -  Вы  жезнаете, что я ненавижу и презираю вас.   Он добродушно ухмыльнулся.   - Вы злитесь только из-за того, что мне наплевать, какого  вы  обо  мнемнения.   Я почувствовал, как кровь прилила у меня к лицу  от  гнева.  Нет,  этотчеловек не в  состоянии  понять,  что  его  безжалостный  эгоизм  вызываетненависть. Я жаждал пробить броню этого полнейшего безразличия.  Но,  увы,зерно  истины  все-таки  было  в  его  словах.  Ведь  мы,   скорей   всегобессознательно, свою власть над другими измеряем тем, как они относятся  кнашему мнению о них, и  начинаем  ненавидеть  тех,  которые  не  поддаютсянашему влиянию. Для человеческой гордости нет обиды жесточе. Но я не хотелпоказать, что слова Стрикленда меня задели.   - Дозволено  ли  человеку  полностью  пренебрегать  другими  людьми?  -спросил я не столько его, сколько самого себя. - Человек в  каждой  мелочизависит от других. Попытка жить только собою и для себя заведомо  обреченана неудачу. Рано или  поздно  старым,  усталым  и  больным  вы  приползетеобратно в стадо. И когда ваше сердце будет жаждать покоя и сочувствия, вамстанет стыдно. Вы ищете невозможного. Повторяю, рано или поздно человек  ввас затоскует по узам, связывающим его с человечеством.   - Пойдемте смотреть мои картины.   - Вы когда-нибудь думаете о смерти?   - Зачем? Она того не стоит.   Я смотрел на него в удивлении.  Он  стоял  передо  мной  неподвижно,  вглазах его мелькнула насмешка, и, несмотря на все это, я вдруг  прозрел  внем пламенный, мученический дух, устремленный к цели  более  высокой,  чемвсе то, что  сковано  плотью.  На  мгновение  я  стал  свидетелем  поисковнеизреченного. Я смотрел  на  этого  человека  в  обшарпанном  костюме,  сбольшим носом, горящими глазами, с рыжей бородой и всклокоченными волосамии, странным образом, видел перед собою не эту оболочку, а бесплотный дух.   - Что ж, пойдем посмотрим ваши картины, - сказал я.