39

Когда мы расстались после похорон бедной Бланш, Стрев с тяжелым сердцемвошел в дом. Смутное стремление к самомучительству гнало его в мастерскую,хотя он и содрогался при мысли о страданиях, которые  его  ждут.  Он  едвавтащился по лестнице, ноги отказывались ему служить, и, прежде чем  войти,долго стоял у дверей, собираясь с силами.  Ему  было  дурно.  Он  едва  небросился за мною, чтобы умолить меня вернуться; ему все  казалось,  что  вмастерской  кто-то  есть.  Он  вспомнил,  как  часто  стоял  перед  дверьюмастерской, чтобы отдышаться после подъема на крутую лестницу,  и  как  отнетерпеливого желания поскорее увидеть Бланш у него снова захватывало дух.Видеть ее - это было счастье, никогда не утихавшее, и, даже выходя из домуна какие-нибудь полчаса, он рвался к встрече так, словно они  не  виделисьцелый месяц. Вдруг ему  стало  казаться,  что  она  не  умерла.  Все,  чтослучилось, только сон, страшный сон, сейчас он  повернет  ключ,  войдет  иувидит ее склоненной над столом в грациозной  позе  женщины  с  VenediciteШардена, всегда представлявшейся ему образцом прелести. Он быстро вынул изкармана ключ, отпер дверь и вошел.   Мастерская не имела запущенного вида. Аккуратность была  одной  из  техчерт, которые так пленяли его в жене; он с молоком матери впитал любовь  ктой радости, которую дают чистота и порядок, и когда  заметил,  что  Бланшинстинктивно кладет каждый предмет на отведенное ему место,  то  теплое  иблагодарное чувство поднялось в его сердце. В спальне все было так, словноона только что вышла оттуда: на туалетном столике лежали две щетки и междуними изящная гребенка; кто-то застелил постель, на которой  Бланш  провеласвою последнюю ночь дома, и на подушке,  в  вышитом  конверте,  лежала  ееночная сорочка. Невозможно было поверить, что она уже никогда не войдет  вэту комнату.   У Дирка пересохло в горле, и он пошел в кухню напиться воды. Здесь тожевсе было в полном порядке. Над плитой на полке  стояли  тщательно  вымытыетарелки, из которых она и Стрикленд ели в последний  вечер  перед  ссорой.Ножи и вилки были убраны в стол.  Под  колпаком  лежали  остатки  сыра,  вжестяной коробке - горбушка хлеба. Она покупала продукты ежедневно и ровностолько, сколько нужно, так что со дня на день у нее в хозяйстве ничего неоставалось.  Из  протокола,  составленного  полицией,  Стрев   знал,   чтоСтрикленд ушел из дому тотчас после обеда, и дрожь охватила его при мысли,что Бланш достало силы все вымыть и убрать, как обычно.  Эта  методичностьлишний раз доказывала, как обдуманно  она  действовала.  Ее  самообладаниебыло страшно. Острая боль внезапно пронзила его, ноги у него  подкосились.Он доплелся до спальни, бросился на постель и стал звать: "Бланш! Бланш!"   Мысль о ее страданиях была ему нестерпима. Он вдруг  ясно  увидел,  какона стоит в кухне - кухня у них была крошечная, - моет  тарелки,  стаканы,вилки, ложки, до блеска чистит ножи, затем все расставляет по местам, моетраковину и, встряхнув полотенце, вешает его сушиться - оно все  еще  виситздесь, истрепанный серый  лоскут,  -  и  оглядывается  кругом,  все  ли  впорядке. Он видел, как она спускает засученные рукава,  снимает  фартук  -вот он на гвозде за дверью, - достает пузырек со щавелевой кислотой и идетв спальню.   Не в силах терпеть эту муку, он вскочил с кровати  и  бросился  вон  изспальни. Вошел в мастерскую. Там  было  темно,  так  как  кто-то  задернулзанавески на огромном  окне.  Стрев  торопливо  раздвинул  их,  и  рыданиясдавили ему горло при первом же взгляде на комнату, в которой он  был  таксчастлив. И здесь тоже все осталось без перемен. Стрикленд был  равнодушенк тому, что его окружало, и жил в чужой мастерской, ровно ничего не  меняяв ней. Обстановка у Стрева была продуманно артистичной, в  соответствии  сего представлением о том, как должен жить художник. На стенах  там  и  сямстаринная парча, на рояле - кусок дивного поблекшего шелка. В  одном  углукопия Венеры Милосской, в другом -  Венеры  Медицейской.  Две  итальянскиегорки с дельфтским фаянсом, несколько барельефов. Была здесь в  прекраснойзолоченой раме и копия с веласкесова "Иннокентия X", сделанная  Стревом  вРиме,  и  множество  его  собственных  картин,   повешенных   так,   чтобыпроизводить наибольший эффект, тоже в  великолепных  рамах.  Стрев  всегдаочень гордился своим вкусом. Он  страстно  любил  романтическую  атмосферумастерской художника, и хотя сейчас вид всех этих вещей был ему как нож  всердце, он машинально чуть-чуть передвинул столик Louis XV, принадлежавшийк лучшим его сокровищам. Вдруг он заметил холст, повернутый лицом к  стенеи по размерам больший, чем те холсты, которыми он обычно пользовался. Диркподошел и повернул его. На холсте была изображена  нагая  женщина.  Сердцеего учащенно забилось, он мигом  понял,  что  это  работа  Стрикленда.  Онотшвырнул картину - какого черта Стрикленд ее здесь оставил? - но  от  егорезкого движения она упала на пол лицом вниз.  Неважно,  чья  это  работа.Дирк все равно не мог оставить ее валяться в пыли и  поднял,  но  тут  егоодолело любопытство. Чтобы получше рассмотреть картину, он поставил ее  намольберт и отошел на несколько шагов.   У него сперло дыхание. Картина изображала женщину, лежавшую на  диване;одна рука ее была закинута за голову, другая спокойно лежала  вдоль  тела;одно колено чуть согнуто, другая нога  вытянута.  Классическая  поза.  Всепоплыло перед глазами Стрева. Это была Бланш. Отчаяние, ревность и  яростьдушили его, он стал громко кричать что-то нечленораздельное; сжимал кулакии грозил невидимому врагу. Потом опять кричал не своим голосом. Он был внесебя. Это было уж слишком, этого он снести не мог. Он стал оглядываться посторонам, ища, чем бы искромсать, изрезать картину, уничтожить ее  сию  жеминуту, но ничего подходящего ему под руку не попадалось; он рылся в своихинструментах, и тоже тщетно, он сходил с ума. Наконец  он  нашел  то,  чтоискал, большой шпатель, и с ликующим криком схватил  его.  Размахивая  им,словно кинжалом, он ринулся к картине.   Рассказывая, Стрев снова  пришел  в  неописуемое  волнение  и,  схвативподвернувшийся под руку столовый нож, взмахнул им. Потом занес  руку,  какдля удара, но тотчас разжал ее,  и  нож  со  стуком  упал  на  пол.  Стревпосмотрел на меня с виноватой улыбкой и замолчал.   - Продолжай, - сказал я.   - Не знаю, что на  меня  нашло.  Я  уже  совсем  собирался  продырявитькартину, как вдруг я увидел ее.   - Кого ее?   - Картину. Это было подлинное произведение искусства. Я не  мог  к  нейприкоснуться. Я испугался.   Он опять замолчал и смотрел на меня с открытым ртом, его голубые глаза,казалось, вот-вот вылезут из орбит.   - Это была удивительная, дивная  картина.  Меня  охватил  благоговейныйтрепет. Еще секунда - и я бы совершил  ужаснейшее  преступление.  Я  хотелполучше разглядеть ее и споткнулся о шпатель. Ужасно!   В  какой-то  мере  я  заразился  волнением  Стрева.  Странное  действиепроизвел на меня его рассказ. Мне вдруг почудилось, что я перенесся в мир,где смещены все ценности,  и  я  стоял  недоумевая,  словно  чужеземец,  встране, где люди совсем по-иному, совсем  непривычно  реагируют  на  самыепростые явления. Стрев пытался рассказывать мне о  картине,  но  речь  егобыла бессвязна, и мне приходилось  догадываться,  что  он  имеет  в  виду.Стрикленд разорвал путы, связывавшие его. Он нашел не  себя,  как  принятоговорить, но свою новую  душу,  насыщенную  силами,  о  которых  никто  неподозревал. Это было не только дерзкое упрощение линий, которое так  полнои неповторимо выявляло личность художника, не только живопись,  хотя  телобыло написано с такой проникновенной чувственностью, которая уже граничилас чудом; это было не только торжество плоти, хотя вы реально  ощущали  весэтого  распростертого  тела;  нет,  стриклендова  картина  была  пронизанадуховностью, по-новому  понятым  трагизмом,  который  вел  воображение  поневедомым тропам в пустынные просторы, где прорезают  мглу  только  вечныезвезды и где душа, сбросив все покровы, трепетно  приступает  к  разгадкамновых тайн.   Я впал в риторику, потому что и Стрев был риторичен. (Кто не знает, чтов волнении человек выражается, словно герой романа.) Он  пытался  выразитьчувства, ранее ему незнакомые, не смог втиснуть их  в  будничные  слова  иуподобился мистику, который тщится описать несказанное. Одно только  сталомне ясно из его речей: люди говорят о красоте беззаботно, они  употребляютэто слово так небрежно, что оно теряет свою силу, и предмет,  который  онодолжно осмыслить, деля свое имя  с  тысячью  пошлых  понятий,  оказываетсялишенным своего  величия.  Словом  "прекрасное"  люди  обозначают  платье,собаку, проповедь, а очутившись лицом к лицу с Прекрасным,  не  умеют  егораспознать. Они стараются фальшивым пафосом прикрыть свои ничтожные мысли,и это притупляет их восприимчивость. Подобно шарлатану,  фальсифицирующемутот подъем духа, который он некогда чувствовал в себе, они  злоупотребляютсвоими душевными силами и утрачивают их.  Но  Стрев,  этот  вечный  шут  сискренней и честной  душой,  также  искренне  и  честно  любил  и  понималискусство. Для него искусство значило то же, что значит бог для верующего,и когда он видел его, ему делалось страшно.   - Что ж ты сказал Стрикленду, когда встретился с ним?   - Предложил ему поехать со мною в Голландию.   Я опешил и с дурацким видом уставился на Стрева.   - Мы оба любили Бланш. В доме моей матери для него нашлась бы комнатка.Мне казалось, что соседство простых бедных людей принесет  успокоение  егодуше. И еще я думал, что он научится у них многим полезным вещам.   - Что же он сказал?   - Улыбнулся и, кажется, подумал, что  я  дурак.  А  потом  заявил,  что"ерундить" ему неохота.   Я бы предпочел,  чтоб  Стрикленд  сформулировал  свой  отказ  в  другихвыражениях.   - Он отдал мне портрет Бланш.   Я удивился, зачем Стрикленд это сделал, но не сказал ни слова.  Мы  обадовольно долго молчали.   - А как ты распорядился своими вещами? - спросил я наконец.   - Позвал еврея-скупщика, и он неплохо заплатил мне на круг.  Картины  яувезу с собой. Кроме них, у меня сейчас  ничего  не  осталось,  разве  чточемодан с одеждой да несколько книг.   - Хорошо, что ты едешь домой.   Я понимал, что единственное спасение для него - порвать с прошлым. Бытьможет,  его  горе,  сейчас  еще  нестерпимое,  со  временем   уляжется   иблагодатное забвение поможет ему сызнова взвалить на себя бремя жизни.  Онмолод и через несколько лет с грустью,  не  лишенной  известной  сладости,будет вспоминать о своем несчастье. Раньше или позже он женится на  добройголландке и будет счастлив. Я улыбнулся при мысли о бесчисленном множествеплохих картин, которые он успеет написать до конца своей жизни.   На следующий день я проводил его в Амстердам.