38

   Я не видел его почти целую неделю. Но наконец под  вечер,  часов  околосеми, он зашел за мною и потащил меня обедать. Он был в  глубоком  трауре,котелок его обвивала черная лента, и  даже  носовой  платок  был  отороченчерной каймой. Глядя на этот скорбный  наряд,  можно  было  подумать,  чтовнезапная катастрофа разом унесла всех его  родных  и  даже  какого-нибудьдвоюродного дядюшки у него не осталось на свете. Его кругленькая фигурка итолстые красные щеки смешно контрастировали с траурной  одеждой.  Жестокаяучасть - даже на беспредельное горе Дирка ложился налет шутовства!   Он объявил  мне,  что  решился  уехать,  только  не  в  Италию,  как  ясоветовал, а в Голландию.   - Завтра я уезжаю. Скорей всего мы никогда больше не увидимся.   Я попытался что-то возразить, но он слабо улыбнулся.   -  Я  пять  лет  не  был  дома.  Мне  казалось,  что  все  это   отошлодалеко-далеко. Я так оторвался от родных  краев,  что  меня  пугала  мысльсъездить туда даже на время, а теперь я вижу,  что  это  единственное  моепристанище.   Он был измучен, подавлен и  мыслями  то  и  дело  возвращался  к  своейнежной, любящей матери. Годами он терпеливо сносил свою смехотворность, нотеперь она, казалось, придавливала его к земле. Последний удар, нанесенныйизменою Бланш, отнял у него ту живость нрава, которая ему помогала  веселос этим мириться. Больше он уже не мог смеяться заодно с теми, что смеялисьнад ним. Он стал парией. Он рассказывал мне о своем детстве  в  чистенькомкирпичном домике и о страсти матери к опрятности и порядку. Кухня ее  былаистинным чудом белизны и блеска. Нигде ни пылинки, и все на  своем  месте.Аккуратность ее  переходила  в  манию.  Я  как  живую  видел  эту  румянуюхлопотливую старушку, что всю жизнь с утра и до  поздней  ночи  пеклась  отом, чтобы домик ее сиял  чистотой  и  нарядностью.  Отец  Дирка,  рослый,сухощавый старик с руками, заскорузлыми от неустанного  труда,  скупой  наслова, по вечерам читал вслух газеты, а его жена и дочь (теперь  она  былазамужем за капитаном рыболовецкой шхуны), чтобы не терять  времени  даром,шили. Ничего никогда  не  случалось  в  этом  городке,  отброшенном  назадцивилизацией, и год сменялся годом, покуда не приходила смерть, как  Друг,несущий отдых тем, что усердно потрудились.   - Мой отец хотел, чтобы  я  тоже  стал  плотником.  В  пяти  поколенияхпереходило у нас это ремесло от отца к сыну. Может быть, в  этом  мудростьжизни: идти  по  стопам  отца,  не  оглядываясь  ни  направо,  ни  налево.Маленьким мальчиком я говорил,  что  женюсь  на  дочке  соседа-шорника.  Удевочки были голубые глаза и косички, белые, как лен. При ней все  в  моемдоме блестело бы, как стеклышко, и наш сын перенял бы мое ремесло.   Стрев вздохнул и умолк. Мысли его унеслись к тому, что могло бы быть, иблагополучие этой жизни, которым он некогда  пренебрег,  исполнило  тоскойего сердце.   - Жизнь груба и жестока. Никто не знает,  зачем  мы  здесь  и  куда  мыуйдем. Смирение подобает нам. Мы должны ценить красоту покоя. Должны  идтипо жизни смиренно и тихо, чтобы судьба не заметила нас. И любви мы  должныискать у простых, немудрящих людей.  Их  неведение  лучше,  чем  все  нашезнание. Нам надо жить тихо, довольствоваться скромным своим уголком,  бытькроткими и добрыми, как они. Вот и вся мудрость жизни.   Я считал, что это говорит в нем его сломленный дух,  и  восстал  противтакого самоуничижения. Но вслух сказал другое:   - А как ты напал на мысль сделаться художником?   Он пожал плечами.   - У меня обнаружились  способности  к  рисованию.  В  школе  я  получалнаграды за этот предмет. Бедная матушка очень гордилась  моим  талантом  иоднажды подарила мне ящик с акварельными красками. Она носила мои наброскик  пастору,  к  доктору  и  судье.  Они-то  и  послали  меня  в  Амстердамэкзаменоваться в школу живописи. Я выдержал  экзамен.  Бедняжка,  как  онабыла горда! Сердце у нее разрывалось при мысли о разлуке со мной,  но  онасилилась не показать своего горя. Она так радовалась,  что  ее  сын  будетхудожником. Отец с матерью берегли каждый грош и прикопили довольно денег,чтобы мне прожить  в  Амстердаме,  а  когда  была  выставлена  моя  перваякартина, они все приехали, - отец, мать и сестра: мать смотрела на  нее  иплакала. - Его добрые глаза увлажнились. - И  теперь  нет  такой  стены  внашем домишке, на которой не висела бы  моя  картина  в  красивой  золотойраме.   Лицо Дирка на мгновение засветилось  тихой  радостью.  Я  вспомнил  егохолодные жанровые сценки - живописных крестьян под кипарисами или оливами.Как странно они  должны  выглядеть  в  своих  аляповатых  рамах  на  стенекрестьянского домика.   - Добрая душа, она думала, что невесть как  облагодетельствовала  сына,сделав из него художника, но, может, лучше бы я покорился воле отца и  былбы теперь просто-напросто честным плотником.   - Ну, а сейчас, когда ты знаешь, что дает человеку искусство, ты бы могпойти по другой  дороге?  Мог  бы  отказаться  от  того  упоения,  котороеиспытывал благодаря ему?   - Выше искусства ничего нет на свете, - помолчав, ответил Дирк.   Он долго в задумчивости смотрел на меня, наконец сказал:   - Ты знаешь, я виделся со Стриклендом.   - Ты?   Я был поражен. Мне казалось, что Стреву невыносимо будет его видеть. Онслабо улыбнулся:   - Ты же сам говорил, что я лишен чувства гордости.   - Что ты имеешь в виду?   И он рассказал мне удивительную историю.