36

Следующая неделя была ужасна. Стрев дважды  в  день  ходил  в  больницусправляться о жене, которая по-прежнему не желала его видеть. Первое времяон приходил оттуда довольный и воспрянувший духом, так как  дело,  видимо,шло на поправку, а затем в отчаянии, так как осложнение, которого врач всевремя  опасался,  отняло   надежду   на   благополучный   исход.   Сиделкасочувствовала его горю, но ей нечего было сказать ему в  утешение.  Беднаяженщина лежала неподвижно и отказывалась говорить; глаза ее,  устремленныев одну точку, казалось, уже видели смерть. Теперь это был вопрос двух-трехдней, не более. И когда Стрев пришел ко мне поздно вечером, я  понял,  чтоона умерла. Он был совершенно обессилен. От его  обычной  говорливости  неосталось и следа. Он молча опустился на диван. Я оставил его в покое,  таккак знал, что здесь слова утешения бесполезны. Боясь, что он  сочтет  менябессердечным, я не решался читать и с трубкой в зубах сидел у окна, покудаон не нашел в себе силы заговорить со мной.   - Ты был так добр ко мне, - сказал он наконец. - Все были так добры...   - Глупости, - отвечал я не без смущения.   - В больнице мне сказали, чтобы я подождал. Дали мне стул, и  я  сел  вкоридоре у ее дверей. Когда она была уже без памяти, они меня впустили.  Унее рот и подбородок были обожжены. Ужасно,  ее  прелестный  подбородок  -весь израненный. Она умерла совсем спокойно,  я  даже  не  знал,  что  онамертва, покуда сиделка не сказала мне.   Он был слишком утомлен, чтобы плакать. В полной прострации он лежал  наспине, точно в теле его не осталось уже ни капли сил, и вскоре я  заметил,что он уснул.  Впервые  по-настоящему  уснул  за  целую  неделю.  Природа,временами столь жестокая, иногда бывает милосердна. Я накрыл его пледом  ипотушил свет. Утром, когда я проснулся,  он  все  еще  спал.  Он  даже  непеременил положения, и очки в золотой оправе по-прежнему сидели у него  наносу.