35

Не знаю, как мы прожили этот день. Стрев ни на минуту не  мог  остатьсяодин, и я из кожи лез, пытаясь развлечь его. Я потащил его в  Лувр,  и  онделал вид, что смотрит картины, но я знал, что мысленно он там, у жены.  Язаставлял его есть и после завтрака насильно уложил в постель,  но  он  немог уснуть. Он охотно согласился пожить несколько дней у меня. Я совал емукниги, но, пробежав глазами страницу-другую, он бессмысленно уставлялся  впространство. Вечером мы сыграли неисчислимое множество партий в пикет,  ион,   чтобы   мои   старания   не   пропали   зря,   храбро    притворялсязаинтересованным. Кончилось тем, что я дал ему снотворного, и  он  впал  втревожное забытье.   На следующий день в больнице к нам вышла сиделка, ухаживавшая за Бланш,и сказала, что больной немного  лучше;  по  нашей  просьбе  сиделка  пошлаузнать, не хочет ли она видеть мужа. Мы слышали голоса за дверью.  Наконецсиделка вернулась и объявила, что больная отказывается принять кого бы  тони было. Мы сказали, что если она не хочет видеть Дирка, то,  может  быть,согласится принять меня, но и на это последовал отказ. Губы Дирка дрожали.   - Я не вправе настаивать, - сказала сиделка. - Больная  слишком  слаба.Возможно, что через день-два она передумает.   - Может быть, она все-таки хочет  кого-нибудь  видеть?  -  тихо,  почтишепотом спросил Дирк.   - Она говорит, что у нее только одно  желание  -  пусть  ее  оставят  впокое.   Руки Дирка как-то странно дергались, словно они ничего общего не  имелис его телом.   - Пожалуйста, скажите ей, что если она хочет видеть одного человека, тоя приведу его. Я хочу только, чтобы она была счастлива.   Сиделка взглянула на него своими спокойными, добрыми  глазами,  которыевидели всю земную боль и горечь, но  оставались  безмятежными,  ибо  передними стояло видение иного, безгрешного мира.   - Я скажу это ей, когда она немного успокоится.   Дирк, изнемогая от сострадания, умолял ее спросить Бланш сейчас же.   - Может быть, от этого ей станет лучше. Заклинаю вас, спросите ее.   По лицу сиделки пробежала слабая, жалостливая улыбка; она повернулась ипошла к Бланш. Я слышал ее приглушенный голос, и потом другой,  незнакомыймне голос ответил:   - Нет. Нет. Нет!   Выйдя к нам, сиделка покачала головой.   - Неужели это она говорила? - спросил я. Я не узнал ее голоса.   - Голосовые связки больной, видимо, сильно обожжены.   Дирк чуть слышно вскрикнул в отчаянии. Я велел ему  выйти  и  подождатьменя внизу, мне хотелось остаться с  глазу  на  глаз  с  сиделкой.  Он  неспросил, зачем мне это нужно, и покорно вышел. Он утратил остатки  воли  истал похож на послушного ребенка.   - Объяснила она вам, почему она это сделала? - спросил я.   - Нет. Она не хочет говорить. Она лежит на спине,  не  шевелясь  иногдацелыми часами. И плачет. Ее подушка все время мокрая. Она  слишком  слаба,чтобы пользоваться платком, и слезы льются у нее по щекам.   Меня  словно  кольнуло  в  сердце.  В  ту  минуту  я  готов  был  убитьСтрикленда, и, помнится, голос у меня дрожал, когда я прощался с сиделкой.   Дирк Стрев ждал меня на лестнице. Он, казалось, ничего вокруг не  видели не заметил моего приближения, покуда я не тронул его за рукав. По  улицемы шли молча. Я старался представить себе, что могло толкнуть бедняжку  наэтот страшный шаг? Я полагал, что Стрикленду все  уже  известно.  К  нему,наверно, приходили из полиции снимать допрос.  Где  он  сейчас?  Возможно,вернулся на старый чердак, служивший ему мастерской. Странно, что  она  непожелала видеть его.  Или  она  боялась  послать  за  ним,  зная,  что  оноткажется прийти? В какую же бездну жестокости заглянула она,  если  послеэтого отказывалась жить.