32

   Я не видел Стрикленда уже больше месяца. Он был мне отвратителен, и прислучае я с удовольствием  высказал  бы  ему  свое  о  нем  мнение:  однакоразыскивать его с этой целью мне казалось излишним.  Я  всегда  побаивалсявыступать в качестве поборника нравственности, ибо в этой роли обязательностановишься самодовольным, а человеку, не лишенному чувства юмора, это  несовсем приятно. Если я уж рискую выставить себя в смешном  виде,  то  лишьиз-за  чего-то  очень  мне  дорогого.  А   Стрикленду   была   свойственнаязвительная прямота,  которая  заставляла  меня  избегать  всего  хотя  бычуть-чуть похожего на позу. Но однажды вечером, идя по  улице  Клиши  мимоизлюбленного Стриклендом кафе, куда я теперь не заглядывал, я нос  к  носустолкнулся с  ним.  Стрикленд  был  не  один,  а  с  Бланш  Стрев,  и  онинаправлялись к столику в углу, где он обычно сидел.   - Где вы, черт вас возьми, пропадали столько времени? Я  уж  думал,  выуехали.   Судя по сердечному тону, Стрикленд догадывался о моем нежелании  с  нимразговаривать. Впрочем, с ним особых церемоний разводить не приходилось.   - Нет, - сухо возразил я, - никуда я не уезжал.   - Почему же вы сюда не заглядывали?   - В Париже много кафе, где можно посидеть от скуки часок-другой.   Бланш подала мне руку  и  пожелала  доброго  вечера.  Я  почему-то  былубежден, что она очень изменилась; но на ней было то же изящное и скромноесерое платье, в котором я привык видеть ее, и  лоб  у  нее  был  такой  жечистый, и глаза такие же безмятежные, как в ту пору, когда  она  хлопоталапо хозяйству в доме Стрева.   - Пойдемте сыграем партию в шахматы, - предложил Стрикленд.   Не знаю почему, но я не сумел отказаться и угрюмо пошел за  ним  к  егопостоянному столику. Стрикленд велел принести доску и фигуры. Они оба велисебя так, словно ничего не произошло, и я почувствовал, что было бы  глупомне держаться по-другому. Миссис  Стрев  невозмутимо  наблюдала  за  нашейигрой. Она молчала, но она и всегда была молчалива. Я взглянул на ее губы.Может быть, по ним мне удастся прочесть, что она чувствует? Я  следил,  непромелькнет ли в ее глазах тень страха или  горечи,  смотрел  на  ее  лоб:может быть,  хоть  одна  мимолетная  черточка  будет  свидетельствовать  оскрытом волнении. Ее лицо было ничего не говорящей маской. Мирно сложенныеруки покоились на коленях. Я уже знал, что она женщина больших страстей, асудя по тому страшному удару, который она нанесла Дирку, так беззаветно ейпреданному, способна и на стремительный порыв и на  отчаянную  жестокость.Она ушла из-под надежного  крова  от  доброго  мужа,  поставила  крест  наобеспеченной жизни, всем рискнула для преходящего - этого она не могла  незнать  -  сердечного  приключения.  Если  же  вспомнить,  что   она   быларачительной хозяйкой и примерно вела свой дом, тем замечательней покажетсяее безрассудство, готовность жить в  нужде  и  лишениях.  Видимо,  у  этойженщины была очень сложная натура, едва ли не  трагически  противоречившаяее повадкам смиренницы.   Эта встреча взбудоражила меня, и мое воображение лихорадочно  работало,покуда я  старался  сосредоточиться  на  игре.  Я  всегда  очень  старалсяпобедить Стрикленда,  так  как  он  был  из  тех  игроков,  что  презираютпобежденного  противника;  от  его   нескрываемого   торжества   поражениестановилось  еще  неприятнее.  Но  надо  отдать   ему   справедливость   -собственный проигрыш он сносил вполне добродушно. Препротивный победитель,он был симпатичным побежденным. Те, кто  считает,  что  характер  человекавсего отчетливее проступает в игре, могут сделать отсюда  довольно  тонкиевыводы.   По  окончании  игры  я  подозвал  кельнера,  заплатил  за   выпитое   иоткланялся. Наша встреча прошла совсем неинтересно. Ни одно слово не  далопищи моей фантазии, и какие бы предположения я  ни  строил,  ничто  их  неподтверждало. Я терялся в догадках. Как складывается их жизнь? Много бы  ядал, чтобы бесплотным духом проникнуть в стены мастерской и  послушать,  очем говорят эти двое. Но моему воображению не за что было зацепиться.