31

   На следующий день, несмотря на все мои уговоры, Стрев ушел от  меня.  Япредложил сходить за его чемоданом в мастерскую, но он хотел во что бы  тони стало идти сам. По-моему, он надеялся, что  они  позабыли  собрать  еговещи и ему представится случай еще раз повидать жену и, кто  знает,  можетбыть, убедить ее к нему вернуться. Но он нашел все свои пожитки  внизу,  вкомнате консьержки, которая сказала ему, что Бланш нет дома. Вероятно,  онне устоял перед соблазном поделиться с нею своим горем. Он  рассказывал  онем всем встречным и поперечным; он ждал сочувствия,  но  над  ним  толькоподсмеивались.   Дирк вел себя из рук вон глупо. Зная, в какое время его жена  ходит  запокупками, и не имея сил так долго не видеться с нею, он однажды подстерегее на улице. Она не хотела говорить с ним, но он настаивал, чтобы она хотьвыслушала его. Он бормотал какие-то непонятные извинения за все,  чем  могкогда-либо огорчить ее, говорил, как преданно ее любит, умолял вернуться кнему. Она не отвечала и шла, не оглядываясь,  все  быстрей  и  быстрей.  Ясловно видел, как он едва поспевает за ней на  своих  толстеньких  ножках.Задыхаясь от быстрой ходьбы, он говорил о том, как он несчастен,  заклиналее сжалиться над ним, обещал делать все, что она пожелает, лишь бы она егопростила. Он умолял ее уехать с ним куда-нибудь далеко, предостерегал, чтоона скоро наскучит Стрикленду. Когда он рассказал мне об этой  безобразнойсцене, я вышел из себя. До  такой  степени  утратить  рассудок  и  чувствособственного  достоинства!  Он  сделал  решительно  все,  чтобы   добитьсяпрезрения жены, ибо нет жестокости более страшной, чем жестокость  женщинык мужчине, который любит ее, но которого она не любит; в ней  не  остаетсябольше ни доброты, ни терпимости, одно только безумное раздражение.  БланшСтрев внезапно остановилась  и  наотмашь  ударила  мужа  по  лицу.  Затем,пользуясь его растерянностью, убежала наверх,  в  мастерскую.  И  все  этомолча, без единого слова.   Рассказывая об этом, Стрев схватился за щеку, словно еще чувствуя  больот удара; при этом в глазах его стояла душераздирающая  тоска  и  забавноенедоумение. Он был похож на побитого школьника, и я, от  души  жалея  его,едва удерживался от смеха.   Затем он стал ежедневно бродить  возле  лавок,  в  которых  она  делалапокупки, и, стоя за углом или на другой стороне улицы,  смотрел,  как  онапроходит мимо. Заговаривать с нею он больше не  отваживался,  но  старалсявложить во взгляд своих круглых глаз всю мольбу, переполнявшую его сердце.Он, кажется, надеялся, что вид его страданий смягчит ее. Она его  попростуне замечала. Даже не потрудилась поискать другую дорогу или изменить времясвоего хождения по лавкам. В ее равнодушии была немалая  доля  жестокости;может быть, ей даже нравилось мучить его. Я не понимал,  за  что  она  еговозненавидела.   Я упрашивал Стрева образумиться. Нельзя же быть такой тряпкой!   - Все это тебя до добра  не  доведет,  -  говорил  я.  -  Лучше  бы  тыхорошенько отколотил ее. Тогда бы она перестала тебя презирать.   Я советовал ему уехать на время домой. Он часто рассказывал мне о тихомгородке на севере Голландии, где и сейчас жили его  родители,  люди  оченьскромные. Отец его был плотник. Их опрятный  старый  домишко  из  красногокирпича стоял на берегу заброшенного канала.  Улицы  там  были  широкие  ибезлюдные. Уже двести лет городок умирал, но дома еще сохраняли  величавуюпростоту доброго старого времени. В них некогда жили в покое и  довольствебогатые купцы, посылавшие  свои  товары  в  далекую  Индию,  и  обветшалыездания, казалось,  были  еще  проникнуты  ароматом  тех  счастливых  дней.Берегом канала можно было выйти в зеленеющие поля, где там  и  сям  стояливетряные мельницы и белые с черным коровы  лениво  пощипывали  траву.  Мнеказалось, что в этих краях, полных воспоминаний детства, Дирк Стрев сумеетпозабыть о своем несчастье. Но он не хотел уезжать.   - Я должен быть здесь на случай, если понадоблюсь ей, - твердил  он.  -Вдруг случится что-нибудь ужасное, а меня здесь не будет.   - А что, по-твоему, должно случиться?   - Не знаю, но мне страшно.   Я пожал плечами.   Несмотря на все свое горе, Дирк  Стрев  оставался  комической  фигурой.Если бы он хоть немножко похудел и осунулся,  он,  наверно,  возбуждал  быжалость. Но ничего подобного с ним не случилось. Он был по-прежнему кругл,как шар, и его налитые красные щеки блестели, точно спелые  яблоки.  Своейщеголеватой опрятности Дирк тоже не утратил и ходил, как обычно, в изящномчерном костюме и в котелке, который был ему  маловат  и  потому  сидел  наголове как-то лихо и весело. Дирк уже успел обзавестись  брюшком,  котороеничуть  не  уменьшалось  от  всех  его  горестей.  Он  теперь  больше  чемкогда-либо походил на преуспевающего коммивояжера. Очень  печально,  когдавнешность человека находится в таком несоответствии с его душой. В  данномслучае страсть Ромео пылала в теле сэра Тоби Белча. У Дирка  было  нежное,великодушное сердце и повадки шута, безошибочное чувство красоты и  умениеписать  только  пошлые  картинки,  удивительная  душевная  деликатность  ивульгарные манеры. Он проявлял немало такта в  чужих  делах,  но  в  своихсобственных  отличался  удивительной  бестактностью.  Да,  жестокую  шуткусыграла  старуха  природа,  когда  соединила  в   одном   человеке   стольпротиворечивые качества и столкнула его  лицом  к  лицу  с  беспощадной  иравнодушной вселенной.