30

Мой диван оказался не слишком удобным ложем,  и  я  не  "столько  спал,сколько думал о Стреве.  Поступок  Бланш  меня  не  очень-то  озадачил:  ясчитал, что это не  что  иное,  как  зов  плоти.  Она,  вероятно,  никогдапо-настоящему не любила Дирка, и то, что я принял  за  любовь,  было  лишьчисто  женским  откликом  на  заботу  и  ласку,  который  женщины  нередкопринимают за любовь. Это пассивное чувство,  оно  способно  обратиться  налюбой объект, как виноградная лоза способна обвить любое  дерево.  Людскаямудрость воздает должное этой способности, ибо как  иначе  объяснить,  чтодевушку насильно выдают замуж за человека, который захотел ее, считая, чтолюбовь придет сама собой. Такого рода чувство  составляется  из  приятногоощущения благополучия, гордости собственницы,  из  удовольствия  сознаватьсебя желанной, из радости домоводства. И "духовным" женщины  называют  еготолько из тщеславия. Это чувство беззащитно против страсти. Я  подозревал,что к неистовой ненависти Бланш  Стрев  к  Стрикленду  с  первых  же  днейпримешивался некий элемент полового влечения.  Но  кто  я,  чтобы  тщитьсяразгадать запутанные тайны пола? Возможно, что  страсть  Дирка  возбуждалаее, не давая удовлетворения, и она возненавидела Стрикленда, почувствовав,что он  может  дать  ей  то,  чего  она  алчет.  Наверное,  она  с  полнойискренностью восставала против желания мужа привезти его к ним;  Стриклендпугал ее, а почему, она и сама не знала, но предчувствовала несчастье.  Ееужас перед Стриклендом, так ее волновавшим,  вероятно,  был  ужасом  передсамой собою. Внешность у Стрикленда была  странная  и  грубая,  его  глазасмотрели равнодушно,  а  рот  свидетельствовал  о  чувственности.  Он  былрослым, сильным мужчиной, вероятно необузданным в страсти, и не исключено,что и она почуяла в нем темную стихию, натолкнувшую меня на мысль о  дикихдоисторических существах, которые хоть и не утратили еще первобытной связис землей, но уже обладали и собственным разумом. Если  он  взволновал  ее,она  неизбежно  должна  была   полюбить   его   или   возненавидеть.   Онавозненавидела.   Да и ежедневное близкое общение с ним, когда он был болен, тоже, должнобыть, странно ее возбуждало. Она кормила его, поддерживая  его  голову,  апотом заботливо вытирала его чувственные губы и огненную бороду. Она  мылаего руки, поросшие жесткой  щетиной,  и,  вытирая  их,  чувствовала,  что,несмотря на болезнь, они сильны и мускулисты. У него были длинные  пальцы,чуткие, созидающие пальцы художника, и они пробуждали в ее мозгу тревожныемысли. Он спал очень спокойно, не двигаясь, точно мертвый, и был похож  надикого зверя, отдыхающего после долгой охоты, а  она  сидела  подле  него,гадая, какие видения посещают его во сне. Может быть, ему  снилась  нимфа,мчащаяся по  лесам  Греции,  и  сатир,  неотступно  преследующий  ее?  Онанеслась,  быстроногая,  испуганная,   но   расстояние   между   ними   всесокращалось, его горячее дыхание уже обжигало ей шею, и все-таки она молчастремилась вперед, и сатир также молча преследовал ее, а когда он  наконецее настиг, кто знает, в ужасе или в упоении забилось ее сердце?   Жестокий голод снедал Бланш  Стрев.  Может  быть,  она  еще  ненавиделаСтрикленда, но только он один мог утолить этот голод, и все, что  было  доэтих дней, больше не имело для нее значения. Она уже не была  женщиной  сосложным характером, доброй и вспыльчивой, деликатной и бездумной. Она быламенадой. Она была вся - желание.   Но, может быть, это лишь поэтические домыслы,  может  быть,  ей  простонаскучил муж и она сошлась со Стриклендом  из  бессердечного  любопытства?Даже не питая к нему горячей любви, уступила его желанию, потому что  былапраздной и  похотливой,  а  потом  уже  запуталась  в  сетях  собственногоковарства? Откуда мне знать, какие мысли и  чувства  таились  за  холоднымвзглядом этих серых глаз, под чистым безмятежным лбом?   Человек - существо столь переменчивое, что о нем ничего наверное  знатьнельзя,  и  все  же  поступку  Бланш   Стрев   нетрудно   было   подыскатьправдоподобное объяснение. Что же касается Стрикленда, то тут,  сколько  яни ломал себе голову, я все равно ничего не понимал. То,  что  он  сделал,прямо противоречило моему представлению о нем. Мне не  казалось  странным,что он так жестоко обманул  доверие  друга  и,  не  задумываясь,  причинилстрашное горе человеку, только бы удовлетворить свою прихоть. Такова  былаего натура. О благодарности он не имел ни малейшего понятия.  Он  не  зналсострадания. Чувства, обычные для каждого из нас, ему были не свойственны,и винить его за это было так же  нелепо,  как  винить  тигра  за  свирепуюжестокость. Но самая прихоть - вот что было непостижимо.   Я не мог поверить, что Стрикленд влюбился в Бланш Стрев.  И  не  верил,что он вообще способен любить. Любовь - это забота и нежность, а Стриклендне знал нежности ни к себе, ни к другим; в любви есть милосердие,  желаниезащитить любимое существо, стремление сделать добро,  обрадовать,  -  еслиэто  и  не  самоотречение,  то,  во  всяком  случае,  удивительно   хорошозамаскированный эгоизм, - но есть  в  ней  и  некоторая  робость.  Нет,  вСтрикленде ничего этого не было.  Любовь  -  всепоглощающее  чувство.  Онаотрешает человека от самого себя, и даже завзятый ясновидец хоть и  знает,что так оно будет, но реально не в состоянии  себе  представить,  что  еголюбовь пройдет. Любовь облекает  в  плоть  и  кровь  иллюзию,  и  человек,отдавая себе отчет в  том,  что  это  иллюзия,  все  же  любит  ее  большедействительности. Она делает его больше, чем он есть,  и  в  то  же  времяменьше. Он перестает быть самим собою. Он  уже  не  личность,  а  предмет,орудие для достижения цели, чуждой его  "я".  Любви  всегда  присуща  долясентиментальности, но Стрикленд меньше, чем кто-либо, был подвержен  этомунедугу. Я не верил, что Стрикленд может подчиниться чьей-то воле, никакогоига он бы не потерпел. Я знал, что он вырвет из  сердца,  может  быть,  сострашной мукой, которая обессилит и обескровит его, все, что станет  междуним и тем непонятным влечением, которое не давало ему покоя  ни  днем,  ниночью. Если мне удалось воссоздать образ Стрикленда во всей его сложности,то я возьму на себя смелость сказать еще и это: Стрикленд,  казалось  мне,слишком велик для любви и в то же время ее не стоит.   Впрочем, представление о страсти у каждого складывается на  основе  егособственных симпатий и антипатий и, следовательно, у  всех  разное.  Такойчеловек, как Стрикленд, должен был любить на свой лад. И потому копаться вего чувствах бессмысленно.