29

Я довольно долго молчал, размышляя о  том,  что  рассказал  мне  Стрев.Нелегко мне было снести такое малодушие, и он это заметил.   - Ты не хуже меня знаешь, как живет Стрикленд,  -  сказал  он  дрожащимголосом. - Я не мог допустить, чтобы и она жила в таких условиях... простоне мог.   - Это твое дело, - отвечал я.   - Как бы ты поступил на моем месте?   - Она знала, на что идет. Если бы ей и пришлось страдать  от  известныхнеудобств, ее воля.   - Да, но ты не любишь ее.   - А ты все еще ее любишь?   - О, больше прежнего! Стрикленд не из  тех  людей,  что  могут  сделатьженщину счастливой. Долго это не продлится. Пусть она знает, что я никогдане покину ее.   - Как понимать твои слова? Ты готов взять ее обратно?   - Я бы ни на секунду не задумался. Да и я буду ей тогда  всего  нужнее.Страшно подумать - она останется одна, униженная, сломленная, и  вдруг  ейнекуда будет деваться!   Он даже не чувствовал себя оскорбленным. А я,  естественно,  возмущалсяего малодушием. Вероятно, он догадался, о чем я думаю, так как сказал:   - Я и не мог надеяться, что она будет любить меня так же, как я  ее.  Яшут. Женщины таких не любят. Я всегда это знал. Не вправе я обвинять ее зато, что она полюбила Стрикленда.   - Ты начисто лишен самолюбия, это редчайшее свойство.   - Я люблю ее куда больше,  чем  самого  себя.  Мне  кажется,  самолюбиепримешивается к любви, только когда ты больше  любишь  самого  себя.  Ведьженатые мужчины сплошь и рядом увлекаются другими женщинами; а  потом  всепроходит,  они  возвращаются  в  семью,  и   люди   считают   это   вполнеестественным. Почему с женщинами должно быть по-другому?   - Рассуждение довольно логичное,  -  рассмеялся  я,  -  но  большинствомужчин иначе устроено, они не могут простить, и этим все сказано.   Я  говорил  и  в  то  же  время  ломал  себе  голову  над  внезапностьюслучившегося. Неужели Стрев ничего не подозревал? Мне вспомнилось странноевыражение, однажды промелькнувшее в глазах Бланш Стрев,  может  быть,  онауже смутно понимала тогда, что роковое чувство зарождается в ее сердце.   - Ну, а до сегодняшнего дня ты не замечал, что между ними что-то  есть?- спросил я.   Стрев не ответил. Он взял со стола карандаш  и  машинально  рисовал  напромокательной бумаге какую-то женскую головку.   - Скажи прямо, если тебе неприятны мои вопросы.   - Нет, мне легче говорить... Ох, если бы ты знал, какие  страшные  мукитерзали меня. - Он отшвырнул карандаш. -  Да,  я  знал  об  этом  уже  двенедели. Знал раньше, чем узнала она.   - Почему же, скажи на милость, ты не выставил Стрикленда за дверь?   - Я не верил. Мне это казалось неправдоподобным.  Она  его  терпеть  немогла. Более того -  невероятным.  Я  считал,  что  это  просто  ревность.Понимаешь ли, я всегда был ревнив, но приучил себя  не  подавать  виду!  Яревновал ее ко всем нашим знакомым мужчинам, ревновал и к  тебе.  Я  знал,что она не любит меня так, как я люблю ее. Иначе и быть не могло.  Но  онапозволяла мне любить себя, и  этого  мне  было  довольно  для  счастья.  Язаставлял себя на долгие часы уходить из дому, чтобы  оставить  их  одних;так я себя наказывал за недостойные подозрения, а когда я  возвращался,  явидел, что им это неприятно... вернее, ей. Стрикленду было все равно, домая или нет. Бланш содрогалась, когда я  подходил  поцеловать  ее.  Когда  янаконец убедился, я не знал, что делать. Устроить сцену? Да они бы  толькопосмеялись надо мной. И вот мне подумалось: может быть, если держать  языкза зубами и делать  вид,  что  ничего  не  замечаешь,  то  все  как-нибудьобразуется. А его я решил выжить спокойно, без всяких ссор. Ох, если бы тызнал, как я мучился!   Затем Дирк повторил свой  рассказ  о  том,  как  он  просил  Стриклендауехать. Он выбрал подходящую минуту и постарался высказать эту просьбу какбы  между  прочим;  да  только  не  совладал  со  своим  голосом   и   сампочувствовал, что в слова, которые должны были звучать легко и дружелюбно,вкралась горечь ревности. Он никак не  ожидал,  что  Стрикленд  тотчас  женачнет собираться, и, уж конечно, не думал, что Бланш решит уйти вместе  сним. Я видел, как он жалеет  теперь,  что  не  сдержался  и  заговорил  соСтриклендом. Мучения ревности он предпочитал мучениям разлуки.   - Я хотел убить его и только разыграл из себя шута.   Он долго сидел молча, прежде чем произнести то, что я  ожидал  от  негоуслышать.   - Если бы я не поторопился, может, все и обошлось бы. Нельзя быть такимнетерпеливым. О, бедная моя девочка, до чего я ее довел!   Я только пожал плечами. Бланш Стрев была мне не симпатична, но  сказатьто, что я о ней думаю, значило бы причинить ему новую боль.   Он дошел до той степени возбуждения, когда человек  говорит  и  уже  неможет остановиться. Без конца  возвращался  он  к  пресловутой  сцене.  Товспоминал  что-то,  чего  еще  не  успел  мне  сообщить,  то  пускался   врассуждения о том,  что  ему  следовало  бы  ей  сказать,  и  затем  опятьпринимался жаловаться на свою слепоту. Сожалел, что  поступил  так,  а  неэтак. Между тем давно уже спустилась ночь, и я устал не меньше его самого.   - Что ж ты намерен делать дальше? - спросил я наконец.   - Что делать? Буду дожидаться, покуда она не пришлет за мной.   - Почему тебе не уехать, хотя бы ненадолго?   - Нет, нет, я могу понадобиться ей и должен быть под рукой.   Это был совсем потерянный человек.  Он  не  в  силах  был  собраться  смыслями. Когда я сказал, что пора ему лечь в постель, он возразил, что всеравно не уснет. Он хотел уйти  и  до  рассвета  бродить  по  улицам.  Его,безусловно, нельзя было оставлять одного. Наконец  мне  удалось  уговоритьего переночевать у меня, и я уложил его в свою кровать. В гостиной у  менястоял диван, на котором я отлично  мог  выспаться.  Дирк  был  уже  вконецизмучен и не имел сил мне противиться. Чтобы заставить его  забыться  хотьна несколько часов, я дал ему изрядную дозу  веронала.  И  лучшей  услуги,пожалуй, нельзя было оказать бедняге.