26

На  следующий  день  мы  перевезли  Стрикленда.   Понадобилось   немалонастойчивости и еще больше терпения, чтобы побудить его  к  этому,  но  ондействительно был очень болен и не имел сил сопротивляться мольбам  Стреваи моей решительности. Мы одели его, причем он  все  время  слабым  голосомчертыхался, свели с лестницы, усадили  в  кэб  и  доставили  в  мастерскуюСтрева. Стрикленд так изнемог от всех этих перипетий, что  без  возраженийпозволил уложить себя в постель. Он прохворал месяца полтора. Бывали  дни,когда нам казалось, что он не проживет и нескольких часов,  и  я  убежден,что выкарабкался он только благодаря необычному упорству Стрева.   Я  в  жизни  не  видывал  более  трудного  пациента.  Он  не   был   нитребователен, ни капризен, напротив -  никогда  не  жаловался,  ничего  неспрашивал и почти все время молчал; но его как будто злили наши заботливыепопечения. На вопрос, как он себя чувствует и не нужно ли ему чего-нибудь,он отвечал насмешками или бранью. Я его просто возненавидел и, как  толькоон оказался вне опасности, напрямик ему об этом заявил.   - Убирайтесь к черту, - был его ответ. Вот и все.   Дирк Стрев окончательно забросил работу  и  ходил  за  Стриклендом  какпреданная нянька. Он удивительно ловко оправлял ему постель и с хитростью,какой я никогда бы не заподозрил в  нем,  заставлял  принимать  лекарства.Никакие труды и хлопоты его не останавливали. Хотя средств у него  хваталона безбедную жизнь вдвоем с женой, но никаких излишеств он себе,  конечно,позволить не мог; теперь же он сумасбродно расточал деньги на всевозможныеделикатесы, которые  могли  бы  возбудить  капризный  аппетит  Стрикленда.Никогда я не забуду, с какой терпеливой деликатностью  уговаривал  он  егопобольше есть. Грубости, которые тот  говорил  ему  в  ответ,  никогда  невыводили Дирка из себя; угрюмой злобы он старался не  замечать;  если  егозадирали, только посмеивался.  Когда  Стрикленд  начал  поправляться,  егохорошее настроение выражалось в  насмешках  над  Стревом,  и  тот  нарочнодурачился,  чтобы  повеселить  его,  украдкой  бросая  на  меня  радостныевзгляды: вот, мол, дело пошло на поправку! Стрев был великолепен.   Но еще больше меня удивляла Бланш. Она себя зарекомендовала  не  толькоспособной, но и преданной сиделкой. Трудно  было  поверить,  что  она  такяростно противилась  желанию  мужа  водворить  больного  Стрикленда  в  ихмастерскую. Она пожелала ухаживать за больным наравне с  Дирком.  Устроилапостель так, чтобы менять простыни, не тревожа  Стрикленда.  Умывала  его.Когда я подивился ее сноровке, она улыбнулась своей милой, тихой улыбкой исказала, что ей пришлось одно время работать в  больнице.  Ни  словом,  нижестом не выказала она своей отчаянной ненависти к  Стрикленду.  Она  малоговорила с ним, но угадывала все его желания. В течение  двух  недель  егодаже ночью нельзя было оставлять одного, и она дежурила возле его  постелипо очереди с мужем. О чем она думала, часами сидя около него в темноте? НаСтрикленда было  страшно  смотреть:  он  лежал,  уставившись  воспаленнымиглазами в пустоту; еще более худой,  чем  обычно,  с  всклокоченной  рыжейбородой; от  болезни  его  неестественно  блестевшие  глаза  казались  ещеогромнее.   - Говорит он когда-нибудь с вами по ночам? - спросил я однажды.   - Никогда.   - Вы по-прежнему его не терпите?   - Больше, чем когда-либо.   Она взглянула на меня своими ясными глазами. Лицо ее было безмятежно, икак-то не верилось, что эта женщина способна на  бурный  взрыв  ненависти,свидетелем которого я был.   - А поблагодарил он вас хоть однажды за все, что вы для него сделали?   - Нет, - улыбнулась она.   - Страшный человек!   - И отвратительный.   Стрев, конечно, был в восторге и не знал, как благодарить  жену  за  тучистосердечную готовность, с которой она приняла на свои плечи это  бремя.Его смущало лишь то, как относились друг к другу Стрикленд и Бланш.   - Ты понимаешь, они часами не обмениваются ни единым словом.   Как-то  раз  -  Стрикленду  было  уже  настолько   лучше,   что   черезденек-другой он собирался встать с постели, - мы все сидели в  мастерской.Дирк что-то рассказывал мне, миссис Стрев шила; мне  показалось,  что  оначинит рубашку Стрикленда. Стрикленд лежал на спине и ни слова не  говорил.Случайно я подметил, что его глаза с насмешкой и  любопытством  устремленына Бланш Стрев. Почувствовав его взгляд, она, в свою очередь,  подняла  нанего глаза, и несколько секунд они в упор смотрели Друг на друга. Мне былоне совсем ясно, что выражал ее взор. В нем была странная растерянность  и,бог весть почему, смятение. Но тут Стрикленд отвел глаза и  снова  праздноуставился в потолок, она же все продолжала смотреть на него с непонятным изагадочным выражением.   Через несколько  дней  Стрикленд  начал  ходить  по  комнате.  От  негоостались только кожа да кости, одежда болталась на  нем  как  на  вешалке.Взлохмаченная рыжая борода, отросшие волосы, необычно крупные черты  лица,заострившиеся от болезни, придавали ему странный вид - странный настолько,что он уже не был  отталкивающим.  В  самой  несуразности  этого  человекапроглядывало  какое-то  монументальное  величие.  Я  не  знаю,  как  точнопередать впечатление, которое он на  меня  производил.  Не  то  чтобы  егонасквозь  проникала  духовность,  хотя  телесная   оболочка   и   казаласьпрозрачной, - слишком уже била в глаза чувственность,  написанная  на  еголице;  быть  может,  то,  что  я  сейчас  скажу,  смешно,  но   это   былаодухотворенная чувственность. От Стрикленда веяло первобытностью, точно  ив нем была заложена частица тех темных  сил,  которые  греки  воплощали  вобразах получеловека-полуживотного -  сатира,  фавна.  Мне  пришел  на  умМарсий, поплатившийся своей кожей  за  дерзостную  попытку  состязаться  впении  с  Аполлоном.  Стрикленд  вынашивал  в  своем  сердце   причудливыегармонии, невиданные образы, и я предвидел, что его ждет конец в  муках  иотчаянии. "Он одержим дьяволом, - снова думал я, - но этот дьявол  не  духзла, ибо он - первобытная сила, существовавшая прежде добра и зла".   Стрикленд  был  еще  слишком  слаб,  чтобы  писать,  и  молча  сидел  вмастерской, предаваясь бог весть каким грезам, или читал. Я видел  у  негокниги самые неожиданные: стихи Малларме - он читал их,  как  читают  дети,беззвучно шевеля губами, и я недоумевал, какие чувства порождают в нем этиизысканные  каденции  и  темные  строки;  в  другой  раз  я   застал   егоуглубившимся в детективный роман Габорио.  Меня  забавляла  мысль,  что  ввыборе книг сказываются противоречивые свойства его необыкновенной натуры.Интересно было и то, что, даже ослабев телом, он ни в чем себе не потакал.Стрев любил комфорт, и в мастерской стояли два мягких  глубоких  кресла  ибольшой диван. Стрикленд к  ним  даже  не  подходил,  и  не  из  показногостоицизма - как-то  раз  я  застал  его  там  совсем  одного  сидящего  натрехногом стуле, - а просто потому, что он не нуждался в удобстве и любомукреслу предпочитал кухонный табурет. Меня это  раздражало,  я  никогда  невидел человека более равнодушного к окружающей обстановке.