23

   Я встречал Стрикленда довольно часто и время от времени  даже  играл  сним в шахматы. Он был человек очень неровного характера. То молча сидел  вуглу, рассеянный и  никого  не  замечающий,  то  вдруг,  придя  в  хорошеерасположение духа, начинал говорить, как всегда отрывисто и косноязычно. Яни разу не слышал от него ничего особенно умного, но его жестокий  сарказмпорою был занимателен; и говорил  Стрикленд  только  то,  что  думал.  Емуничего не стоило больно уязвить человека, и когда на  него  обижались,  онтолько веселился. Дирку Стреву, например, он наносил обиды столь  горькие,что тот убегал, клянясь никогда больше не встречаться с  ним.  Но  могучаянатура Стрикленда  неодолимо  влекла  к  себе  толстяка  голландца,  и  онвозвращался, виляя хвостом, точно провинившийся пес,  хотя  отлично  знал,что его снова встретят пинком, которого он так боялся.   Не знаю почему, Стрикленд охотно  водился  со  мной.  Отношения  у  нассложились своеобразные. Однажды он попросил меня дать ему взаймы пятьдесятфранков.   - И не подумаю, - отвечал я.   - Почему?   - А с какой радости я стану ссужать вас деньгами?   - Мне сейчас очень туго приходится.   - Не интересуюсь.   - Не интересуетесь, если я сдохну с голода?   - Мне-то что до этого? - в свою очередь спросил я.   Минуту-другую он смотрел  на  меня,  теребя  свою  косматую  бороду.  Яулыбался.   - Что вас смешит, хотел бы я знать? - глаза его гневно блеснули.   - Неужели вы так наивны? Вы ведь  никаких  обязательств  не  признаете,следовательно, и вам никто ничем не обязан.   - А каково вам будет, если я сейчас пойду и повешусь,  потому  что  мненечем заплатить за комнату и меня выгонят на улицу?   - Мне наплевать, что с вами будет.   Он фыркнул.   - Хвастовство! Сделай я это, и вас совесть загрызет.   - Попробуйте, тогда увидим, - отвечал я.   Улыбка промелькнула у него в глазах, и он молча допил свой абсент.   - Не сыграть ли нам в шахматы? - предложил я.   - Пожалуй.   Когда мы расставили фигуры, он с довольным видом оглядел доску.   - Отрадно видеть, что твои солдаты готовы к бою.   - Вы вправду вообразили, что я дам вам денег? - спросил я.   - А почему бы вам и не дать?   - Вы меня удивляете и разочаровываете.   - Чем?   - Оказывается, в глубине души вы сентиментальны. Я бы предпочел,  чтобывы не взывали так наивно к моим чувствам.   - Я презирал бы вас, если бы вы растрогались, - отвечал он.   - Так-то оно лучше, - рассмеялся я.   Мы сделали первые ходы и оба углубились в  игру.  А  когда  кончили,  ясказал:   - Вот что я вам предлагаю, если у вас дела так плохи, покажите мне вашикартины. Возможно, какая-нибудь из них мне понравится, и я ее куплю.   - Идите к черту, - отрезал он.   Он встал и уже шагнул было к двери. Я его остановил ехидным замечанием:   - Вы забыли заплатить за абсент!   Он обругал меня, швырнул на стол монету и ушел.   После этого я несколько дней его не видел. Но однажды вечером, когда  ясидел в кафе и читал газету, он вошел и уселся рядом со мной.   - Как видно, вы все же не повесились, - заметил я.   - Нет,  я  получил  заказ.  За  двести  франков  пишу  портрет  старогожестянщика [эта картина ранее принадлежала богатому  фабриканту  в  Милле,бежавшему при приближении немцев;  теперь  она  находится  в  Национальнойгалерее  в  Стокгольме;  шведы  -  мастера  ловить  рыбу  в  мутной   воде(прим.авт.)].   - Как это вам удалось?   - Меня рекомендовала булочница, у которой я покупаю хлеб. Он ей сказал,что ищет, кто бы мог написать  его  портрет.  Пришлось  дать  ей  двадцатьфранков за комиссию.   - А каков он собой?   - Великолепен. Красная рожа, жирная, как баранья нога, и на правой щекегромадная волосатая бородавка.   Стрикленд был в отличном расположении духа и, когда к нам  подсел  ДиркСтрев, со свирепым добродушием обрушился на беднягу. С ловкостью,  которойя даже  не  предполагал  в  нем,  он  отыскивал  наиболее  уязвимые  местазлополучного голландца. На  сей  раз  Стрикленд  донимал  его  не  рапиройсарказма, но дубиной брани. Это была атака  настолько  неспровоцированная,что Стрев, застигнутый врасплох, оказался полностью беззащитным и  походилна вспугнутую овцу, бессмысленно тыкающуюся из стороны в сторону.  Он  былтак поражен и озадачен, что в конце концов слезы потекли у него  из  глаз.Но самое печальное, что любой свидетель этой безобразной сцены,  при  всейненависти к  Стрикленду,  не  мог  бы  удержаться  от  смеха.  Дирк  Стревпринадлежал к тем несчастным, чьи самые глубокие чувства  поневоле  смешатвас.   И все же приятнейшее мое воспоминание  о  той  парижской  зиме  -  ДиркСтрев. Его скромный домашний очаг  был  проникнут  очарованием.  Вид  этойуютной четы радовал душу, а наивная любовь Дирка к жене  так  и  светиласьзаботливой  нежностью.  Бестолковая  искренность  его   страсти   невольновызывала симпатию. Я понимал, какие чувства она должна была питать к нему,и радовался, видя ее теплую привязанность. Если у нее есть чувство  юмора,думал я, она забавляется его преклонением,  тем,  что  он  вознес  ее  таквысоко, но ведь смеясь она не может и не быть польщена и растрогана.  Дирк- однолюб, и даже когда она постареет, утратит приятную округлость линий имиловидность, для него она все равно будет самой молодой и  прекрасной  насвете. Образ жизни  этой  четы  отличался  успокоительной  размеренностью.Кроме мастерской, в их квартирке была только спальня и крохотная кухонька.Миссис Стрев собственноручно делала всю домашнюю работу; покуда Дирк писалплохие картины, она ходила на рынок, стряпала, шила -  словом,  хлопотала,как муравей, а вечером, снова с шитьем в  руках,  сидела  в  мастерской  ислушала, как Дирк  играет  на  рояле,  хотя  он  любил  серьезную  музыку,вероятно, недоступную ее пониманию. Он играл со  вкусом,  но  вкладывал  вигру  слишком  много  чувства,   в   игре   звучала   вся   его   честная,сентиментальная, любвеобильная душа.   Их жизнь была своего рода  идиллией,  но  подлинно  красивой  идиллией.Комичность, печать которой ложилась решительно на все вокруг Дирка Стрева,вносила в нее своеобразную нотку, некий диссонанс,  делавший  ее,  однако,более современной  и  человечной;  подобно  грубой  шутке,  вкрапленной  всерьезную сцену, она только еще горше делала горечь, неизбежно  заложеннуюв красоте.