22

Обосновавшись в Париже,  я  начал  писать  пьесу.  Жизнь  я  вел  оченьразмеренную, по утрам работал, а днем бродил в Люксембургском саду или  жешатался по улицам. Долгие часы я проводил в Лувре, приветливейшей из  всехгалерей на свете и всегда влекущей к раздумью, или же торчал у  букинистовна набережных, перелистывая старые книги, которые  не  думал  покупать.  Япрочитывал страничку то тут, то там, затем  шел  дальше  и  таким  образомпросмотрел множество книг,  с  которыми  мне  и  не  хотелось  знакомитьсяподробнее. По вечерам я навещал друзей. Частенько  заходил  к  Стревам  и,случалось, делил с ними их скромный  ужин.  Дирк  Стрев  похвалялся  своимискусством приготовлять итальянские  блюда,  и  надо  сознаться,  что  егоspaghetti  [макароны  (итал.)]  значительно  превосходили   его   картины.Поистине то было королевское пиршество, когда в огромной миске  он  вносилмакароны, щедро пропитанные томатом, и  мы  ели  их  с  чудесным  домашнимхлебом, запивая красным вином. Я ближе узнал Бланш Стрев, и,  может  быть,потому,  что  я  англичанин,   а   она   редко   встречалась   со   своимисоотечественниками, ее,  видимо,  всегда  радовал  мой  приход.  Она  былаприветлива, проста в обращении, хотя по большей  части  молчалива,  и,  незнаю почему, мне казалось, что на сердце у нее  какая-то  тайна.  Впрочем,может быть, это была  всего  лишь  врожденная  сдержанность,  подчеркнутаяболтливой откровенностью мужа. Дирк  ни  о  чем  не  умел  молчать.  Самыеинтимные  вопросы  он  обсуждал  без   малейшего   стеснения.   Жена   егоконфузилась, но только раз я заметил, что она  вышла  из  себя,  когда  онпожелал во что бы то ни стало сообщить мне,  что  принял  слабительное,  ипустился  в  длинный  и  весьма  натуралистический   рассказ.   Абсолютнаясерьезность, с  которой  он  повествовал  о  своей  беде,  заставила  меняпокатываться со смеху, а миссис Стрев окончательно смешалась.   - Не понимаю, что за охота строить из себя дурачка! - воскликнула она.   Когда он увидел, что она сердится, его круглые глаза стали еще круглее,а брови взметнулись.   - Душенька моя,  ты  недовольна?  Никогда  больше  не  стану  приниматьслабительного. Это из-за разлития желчи. Сидячий образ жизни. Надо  большедвигаться. Подумать только, что три дня у меня не было...   - Бога ради, придержи свой язык, - перебила она мужа со слезами  досадына глазах.   Лицо его вытянулось, губы  надулись,  как  у  наказанного  ребенка.  Онбросил на меня умоляющий взгляд,  взывая  о  помощи,  но  я,  не  в  силахсовладать с собой, корчился от смеха.   Однажды мы зашли к торговцу картинами,  в  лавке  которого,  по  словамСтрева, находились две или три вещи Стрикленда, но хозяин сообщил нам, чтоСтрикленд на днях забрал их. Почему - неизвестно.   - По правде сказать, я не очень-то  огорчаюсь.  Я  взял  их  только  излюбезности, мсье Стрев, и, конечно, пообещал продать, если удастся,  хотя,ей-богу... - он пожал плечами, - я, конечно, стараюсь поддерживать молодыххудожников, но тут voyons [право же (франц.)], мсье Стрев, вы сами знаете,таланта ни на грош.   - Даю вам честное слово, нет в наши  дни  более  даровитого  художника.Помяните мое слово, вы упускаете выгодное дело. Придет  время,  когда  этикартины будут стоить дороже всех, что имеются у  вас  в  лавке.  ВспомнитеМоне, которому не удавалось сбыть свои вещи за сотню  франков.  А  сколькоони стоят теперь?   - Правильно, но десятки художников не хуже Моне  не  могли  сбыть  своикартины, которые и теперь ничего не стоят.  Что  тут  можно  знать?  Развеуспех дается по заслугам? Вздор. Du reste [к тому же (франц.)],  надо  ещедоказать, что этот ваш приятель достоин успеха.  Кроме  вас,  мсье  Стрев,никто этого не считает.   - А как вы в таком случае определяете, кто его достоин? - спросил Дирк,красный от гнева.   - Только одним способом - по успеху.   - Филистер! - крикнул Дирк.   - А вы вспомните великих художников прошлого -  Рафаэля,  Микеланджело,Энгра, Делакруа - все они имели успех.   - Пойдем, - оборотился ко мне Стрев, - или я убью этого человека.