21

Предоставив ему выбор ресторана, я по дороге  купил  газету.  Когда  мызаказали  обед,  я  развернул  ее,  прислонил  к  бутылке  "сен-галмье"  иуглубился в чтение. Ели мы молча. Время от времени я  чувствовал  на  себевзгляд Стрикленда, но сам не поднимал глаз. Мне хотелось во что бы  то  нистало вызвать его на разговор.   - Есть что-нибудь интересное в газете? - спросил  он  под  самый  конецнашего молчаливого обеда.   В его тоне мне послышалось легкое раздражение.   - Я люблю читать фельетоны о театре, - отвечал я, складывая газету.   - Я с удовольствием пообедал, - заметил он.   - А не выпить ли нам здесь же кофе?   - Можно.   Мы взяли по сигаре. Я курил молча, но заметил, что в глазах его мелькалсмех, когда он взглядывал на меня. Я терпеливо ждал.   - Что вы делали все эти годы? - спросил он наконец.   Что мог я рассказать о себе? Это была  бы  летопись  тяжелого  труда  ималых дерзаний; попыток то в одном, то в другом направлении;  постепенногопознания книг и людей. Я,  со  своей  стороны,  остерегался  расспрашиватьСтрикленда о его делах и жизни, не выказывая ни малейшего интереса  к  егоособе, и под конец был вознагражден.  Он  заговорил  первый.  Но,  начистолишенный дара красноречия, лишь отдельными вехами отметил пройденный путь,и мне пришлось заполнять пробелы с помощью собственного  воображения.  Этобыли танталовы муки  -  слушать,  как  скупыми  намеками  говорит  о  себечеловек, так сильно меня  интересовавший.  Точно  я  читал  неразборчивую,стертую рукопись. В общем, мне стало ясно, что жизнь его была непрестаннойборьбой с разнообразнейшими трудностями. Но  понял  я  и  то,  что  многоепредельно страшное  для  большинства  людей  его  нисколько  не  страшило.Стрикленда резко отличало от  его  соплеменников  полное  пренебрежение  ккомфорту. Он с полнейшим равнодушием жил в убогой комнатке, у него не былопотребности окружать себя красивыми вещами. Я  убежден,  что  он  даже  незамечал, до какой степени грязны у него обои. Он не нуждался в  креслах  ипредпочитал сидеть на кухонной табуретке. Он ел с жадностью, но что  есть,ему было безразлично;  пища  была  для  него  только  средством  заглушитьсосущее чувство голода, а когда ее не находилось, ну что ж, он голодал.  Яузнал, что в течение полугода его ежедневный рацион состоял из ломтя хлебаи бутылки молока. Чувственный  по  природе,  он  оставался  равнодушен  ковсему, что возбуждает чувственность. Нужда его не тяготила, и он, как  этони поразительно, всецело жил жизнью духа.   Когда подошла к концу  скромная  сумма,  которую  Стрикленд  привез  изЛондона, он не впал  в  отчаяние.  Картины  его  не  продавались,  да  он,по-моему, особенно и не старался  продать  их  и  предпочел  пуститься  напоиски  какого-нибудь  заработка.  С  мрачным  юмором  рассказывал  он   овременах, когда ему  в  качестве  гида  приходилось  знакомить  любопытныхлондонцев  с  ночной  жизнью  Парижа;  это   занятие   более   или   менеесоответствовало его сардоническому нраву, и он каким-то образом  умудрилсядосконально изучить самые "пропащие" кварталы Парижа. Много  часов  подрядшагал он по бульвару Мадлен, выискивая англичан, желательно подвыпивших  иохочих до  запрещенных  законом  зрелищ.  Иной  раз  Стрикленду  удавалосьзаработать кругленькую сумму, но под  конец  он  так  обносился,  что  еголохмотья отпугивали туристов и мало у  кого  хватало  мужества  доверитьсягиду-оборванцу. Затем  ему  снова  посчастливилось,  он  достал  работу  -переводил рекламы патентованных лекарств, которые посылались в  Англию,  аоднажды, во время забастовки, работал маляром.   Однако он не забросил своего искусства, только перестал посещать студиии работал в одиночку. Деньги на холст и краски у него всегда находились, абольше ему ничего не было нужно.  Насколько  я  понял,  работал  он  оченьтрудно и, не желая ни от кого принимать помощи,  тратил  уйму  времени  наразрешение  технических   проблем,   разработанных   еще   предшествующимипоколениями. Он стремился к чему-то, к чему именно, я не знал,  да  наврядли знал и он сам, и я  опять  еще  яснее  почувствовал,  что  передо  мноюодержимый.  Право  же,  он  производил  впечатление  человека  не   совсемнормального. Мне даже почудилось,  что  он  не  хочет  показать  мне  своикартины, потому что они ему  самому  не  интересны.  Он  жил  в  мечте,  иреальность для него цены не  имела.  Должно  быть,  работая  во  всю  своюмогучую силу, он забывал обо всем на свете,  кроме  стремления  воссоздатьто, что стояло перед его внутренним взором, а затем, покончив  даже  не  скартиной (мне почему-то казалось, что он редко  завершал  работу),  но  сосжигавшей его страстью, утрачивал к ней всякий интерес. Никогда не был  онудовлетворен тем, что сделал; вышедшее из-под его  кисти  всегда  казалосьему бледным и незначительным в сравнении с тем, что денно и нощно виделосьего духовному взору.   - Почему вы не выставляете своих картин? - спросил я. - Неужто  вам  нехочется узнать, что думают о них люди?   - Я не любопытен.   Неописуемое презрение вложил он в эти слова.   - Разве вы не мечтаете о славе? Вряд ли хоть один  художник  остался  кней равнодушен.   - Ребячество! Как можно заботиться о  мнении  толпы,  если  в  грош  неставишь мнение одного человека.   Я рассмеялся:   - Не все способны так рассуждать!   - Кто делает славу? Критики, писатели, биржевые маклеры, женщины.   - А, должно быть, приятно сознавать, что люди, которых ты и в глаза  невидел, волнуются и трепещут, глядя на создание твоих рук! Власть - кто  еене любит? А есть ли власть  прельстительнее  той,  что  заставляет  сердцалюдей биться в страхе или сострадании?   - Мелодрама.   - Но ведь и вам не все равно, пишете вы хорошо или плохо?   - Все равно. Мне важно только писать то, что я вижу.   - А я, например, сомневаюсь,  мог  ли  бы  я  работать  на  необитаемомострове в уверенности, что никто,  кроме  меня,  не  увидит  того,  что  ясделал.   Стрикленд долго молчал, но  в  глазах  его  светился  странный  огонек,словно они видели нечто, преисполнявшее восторгом его душу.   - Я иногда вижу остров, затерянный в бескрайнем морском  просторе;  тамбы я мог мирно жить в укромной долине, среди  неведомых  мне  деревьев.  Итам, мне думается, я бы нашел все, что ищу.   Он говорил не совсем так. Прилагательные подменял жестами и  запинался.Я своими словами передал то, что он, как мне казалось, хотел выразить.   - Оглядываясь на эти последние годы,  вы  полагаете,  что  игра  стоиласвеч?   Он взглянул на меня, не понимая, что я имею в виду. Я пояснил:   -  Вы  оставили  уютный  дом  и  жизнь  такую,  какую  принято  считатьсчастливой. Вы были  состоятельным  человеком,  а  здесь,  в  Париже,  вампришлось очень круто. Если бы жизнь можно было повернуть  вспять,  сделалибы вы то же самое?   - Конечно.   - А знаете, что вы даже не спросили меня о своей жене и детях?  Неужеливы никогда о них не думаете?   - Нет.   - Честное  слово,  я  бы  предпочел,  чтобы  вы  отвечали  мне  не  такодносложно. Но иногда-то ведь вы чувствуете  угрызения  совести  за  горе,которое причинили им?   Стрикленд широко улыбнулся и покачал головой.   - Мне кажется, что временами вы все же должны вспоминать о прошлом.  Нео том, что было семь или восемь лет назад, а о далеком прошлом,  когда  вывпервые встретились с вашей женой, полюбили ее,  женились.  Неужто  вы  невспоминаете радость, с которой вы впервые заключили ее в объятия?   - Я не думаю о прошлом. Значение имеет только вечное сегодня.   С минуту я раздумывал. Ответ был темен, и все же мне показалось, что  ясмутно прозреваю его смысл.   - Вы счастливы? - спросил я.   - Да.   Я молчал и задумчиво смотрел на него. Он выдержал мой взгляд, но  потомсардонический огонек зажегся у него в глазах.   - Плохо мое дело, вы, кажется, осуждаете меня?   - Ерунда, - отрезал я, - нельзя  осуждать  боа-констриктора:  напротив,его психика несомненно возбуждает интерес.   - Значит, вы интересуетесь мною чисто профессионально?   - Да, чисто профессионально.   - Что ж, вам и нельзя меня осуждать. Сами не бог весть что!   - Может быть, потому-то вы и чувствуете себя со мной  непринужденно,  -отпарировал я.   Он сухо улыбнулся, но ничего не сказал. Жаль, что я не умею описать егоулыбку. Ее нельзя было назвать приятной, но она озарила его лицо,  придалаему иное выражение, не хмурое, как обычно, а  лукаво-злорадное.  Это  быланеторопливая улыбка, начинавшаяся, а, может быть, и кончавшаяся, в уголкахглаз;  очень  чувственная,  не  жестокая,  но  и  не  добрая,  а  какая-тонечеловеческая, словно это ухмылялся сатир. Эта улыбка  и  заставила  меняспросить:   - И вы ни разу не были влюблены здесь в Париже?   - У меня не было времени на такую чепуху. Жизнь - короткая штука, и  наискусство и на любовь ее не хватит.   - Вы не похожи на анахорета.   - Все это мне противно.   - Плохо придуман человек.   - Почему вы смеетесь надо мной?   - Потому что я вам не верю.   - В таком случае вы осел.   Я молчал, испытующе глядя на него.   - Какой вам смысл меня дурачить? - сказал я наконец.   - Не понимаю.   Я улыбнулся.   - Сейчас объясню. Вот вы месяцами ни о чем таком не думаете и убеждаетесебя, что с этим покончено раз и навсегда.  Вы  наслаждаетесь  свободой  иуверены, что теперь ваша душа принадлежит только  вам.  Вам  кажется,  чтоголовой вы касаетесь звезд. А затем вы вдруг чувствуете, что больше вам невыдержать такой жизни, и замечаете, что ноги ваши все  время  топтались  вгрязи. И вас уже тянет вываляться в ней. Вы встречаете женщину вульгарную,низкопробную,  полуживотное,  в  которой  воплощен  весь  ужас   пола,   ибросаетесь на нее, как дикий зверь. Вы упиваетесь  ею,  покуда  ярость  неослепит вас.   Он смотрел на меня, и ни один мускул  не  дрогнул  в  его  лице.  Я  неопускал глаз под его взглядом и говорил очень медленно.   - И вот еще что, как это ни странно, но когда  все  пройдет,  вы  вдругчувствуете себя необычайно чистым, имматериальным. Вы как бестелесный дух,и  кажется,  вот-вот  коснетесь  красоты,  словно  красота  осязаема.  Вамчудится, что вы слились с ветерком, с деревьями, на которых набухли почки,с радужными водами реки. Вы как бог. А можете вы объяснить - почему?   Он не сводил с меня глаз, покуда  я  не  кончил,  и  тогда  отвернулся.Странное выражение застыло на его лице. "Такое лицо, - подумалось  мне,  -должно быть у человека, умершего под пытками". Стрикленд молчал. Я  понял,что наша беседа окончена.