19

Я не известил Стрева о своем приезде, и когда он открыл  дверь  на  мойзвонок, то в первое мгновение не узнал меня. Затем издал ликующий вопль  ипотащил в мастерскую. Право же, приятно, когда тебя так пылко встречают!   Жена его что-то шила, сидя у печки, и  поднялась  мне  навстречу.  Диркпредставил меня.   - Ты помнишь, - обратился он к ней, - я много рассказывал тебе о нем? -И ко мне: - Почему ты не написал,  что  приезжаешь?  Давно  ли  ты  здесь?Надолго ли? Ах, если бы ты пришел часом раньше, мы бы вместе пообедали.   Он засыпал меня вопросами, усадил в кресло,  похлопывал,  точно  я  былподушкой, настойчиво потчевал вином, печеньем, сигарами. Он никак  не  могоставить меня в покое,  без  конца  сокрушался,  что  в  доме  нет  виски,бросился варить для меня кофе, не знал, как бы еще  меня  приветить,  весьсветился радостью, хохотал и от избытка чувств отчаянно потел.   - Ты ничуть не переменился, - сказал я, с улыбкой глядя на него.   У Дирка была все та же  нелепейшая  внешность.  Маленький,  толстый,  скороткими ножками и, несмотря на свою  молодость  -  ему  было  не  большетридцати лет, - уже изрядно плешивый. Лицо у него было совершенно круглое,отличавшееся яркими красками - белая кожа, румяные щеки  и  очень  красныегубы. Он постоянно носил большущие очки в золотой  оправе,  глаза  у  негобыли голубые и тоже круглые, а брови  до  того  светлые,  что  он  казалсябезбровым. Он напоминал жизнерадостных толстых  торговцев,  которых  любилписать Рубенс.   Когда я сказал, что собираюсь прожить некоторое время в  Париже  и  ужеснял квартиру, он осыпал меня упреками за то, что я  заранее  не  дал  емузнать об этом. Он сам подыскал бы мне жилье,  ссудил  бы  меня  мебелью  -неужто я и вправду  уже  потратился  на  покупку?  -  и  помог  бы  мне  спереездом. Он вполне серьезно считал недружественным поступком то,  что  яне воспользовался его услугами. Между тем миссис  Стрев  молча  продолжалаштопать чулки и  со  спокойной  улыбкой  прислушивалась  к  тому,  что  онговорил.   - Как видишь, я женат, - внезапно объявил Дирк, - что ты скажешь о моейжене?   Он смотрел на нее бесконечно нежным взглядом и поправлял очки, так  какот пота они то и дело соскальзывали на самый кончик носа.   - Ну скажи на милость, что я могу тебе ответить? - рассмеялся я.   - Полно тебе, Дирк, - улыбаясь, вставила миссис Стрев.   - Разве она не чудо? Говорю тебе, Друг мой, не теряй  времени,  женись,женись как можно скорее. Я счастливейший из  смертных.  Посмотри  на  нее.Разве это не готовая картина? Шарден, а? Я видел всех мировых красавиц, ноникогда не видел женщины красивее мадам Стрев.   - Если ты не угомонишься, Дирк, я уйду.   - Mon petit choux [крошка ты моя (франц.)], - отвечал он.   Она слегка покраснела, смущенная страстью, слышавшейся в его голосе. Изего писем я уже знал, что он без памяти влюблен в жену,  а  теперь  и  самубедился, что он с нее глаз не сводит. Любила ли она его, об этом я судитьзатруднялся. Бедняга Панталоне вряд ли мог внушить  пламенную  любовь,  ноглаза ее улыбались ласково, и под ее сдержанностью,  возможно,  скрывалосьглубокое чувство. Я  не  заметил  в  миссис  Стрев  пленительной  красоты,которую видел его взор, опьяненный любовью, но была в ней  какая-то  тихаяпрелесть. Отлично сшитое,  хотя  и  скромное,  серое  платье  не  скрывалоудивительной стройности ее высокой фигуры.  Впрочем,  эта  фигура,  должнобыть, была привлекательнее для скульптора, чем для портного.  Свои  пышныекаштановые волосы миссис Стрев зачесывала с изящной простотой; лицо у  неебыло бледное, с правильными, хотя и не очень значительными чертами.  В  еесерых  глазах  светилось  спокойствие.  Я  не  назвал  бы  ее  не   толькокрасавицей, но  даже  хорошенькой,  и  все-таки  Стрев  не  без  основанияупомянул о Шардене, - она странным образом напоминала ту милую хозяюшку  вчепце и фартуке, которую обессмертил  великий  художник.  Не  было  ничеголегче, как представить себе ее  хлопочущей  среди  горшков  и  кастрюль  собстоятельностью, которая сообщает  нравственную  значимость  домоводству,более того, возводит его в ритуал. Впечатления занятной или умной  женщиныона не производила, но что-то в ее спокойной  серьезности  возбуждало  мойинтерес.  В  ее  сдержанности  мне  мерещилась  какая-то   таинственность.Странно, что она вышла замуж за Дирка Стрева. И хотя она была англичанкой,я никак не мог себе представить, из какого  она  круга,  какое  воспитаниеполучила и как жила до замужества. Она почти все время молчала,  но  голосее, когда ей случалось вставить несколько слов в разговор, звучал приятно,и манеры у нее были естественные.   Я спросил Стрева, работает ли он.   - Работаю? Да я пишу лучше, чем когда-либо!   Он повел рукой в сторону неоконченной картины на мольберте.   Я невольно вздрогнул.   Дирк писал  кучку  итальянских  крестьян  в  одежде  жителей  Кампаньи,расположившихся отдохнуть на церковной паперти.   - Ты это сейчас пишешь? - спросил я.   - Да. И модели у меня здесь не хуже, чем в Риме.   - Не правда ли, как красиво? - сказала миссис Стрев.   - Моя бедная жена воображает, что я великий художник.   За конфузливым смешком он, довольно  неудачно,  попытался  скрыть  своеудовольствие. Глаза его остановились на мольберте. Странное дело, как  егокритическое  чутье,  такое  безусловное  и  точное  в   отношении   другиххудожников,  удовлетворялось  собственной  работой,  невероятно  пошлой  ивульгарной.   - Покажи и другие свои картины, - сказала миссис Стрев.   - Хочешь посмотреть?   Дирк Стрев, столько выстрадавший от насмешек своих собратьев,  в  жаждепохвал и в наивном самодовольстве тут же согласился показать свои  работы.Он поставил передо мной  картину,  на  которой  два  курчавых  итальянскихмальчика играли в бабки.   - Правда, это прелесть что такое? - спросила миссис Стрев.   Он показал мне еще множество картин, и я убедился, что  в  Париже  Диркписал те же самые избитые, псевдоживописные сюжеты, что и в Риме. Все  этобыло фальшиво, неискренне, дрянно, а  между  тем  свет  не  знал  человекачестнее,  искреннее,  чище  Дирка  Стрева.   Как   разобраться   в   такомпротиворечии?   Не знаю, почему мне вдруг взбрело на ум спросить:   - Скажи,  пожалуйста,  не  встречался  ли  тебе  случайно  некий  ЧарлзСтрикленд, художник?   - Неужели ты его знаешь? - вскричал Дирк.   - Это негодяй, - сказала миссис Стрев.   Стрев рассмеялся.   - Ma pauvre  cherie!  [бедняжка  ты  моя  (франц.)]  -  Он  подбежал  ирасцеловал ей обе руки. - Она его не выносит.  Как  это  странно,  что  тызнаешь Стрикленда!   - Я не выношу дурных манер, - сказала его жена.   Дирк, все еще смеясь, обернулся ко мне.   - Я тебе сейчас объясню, в чем дело. Как-то я позвал его посмотреть моиработы. Он пришел, и я вытащил на свет божий все, что у меня было. - Стревзапнулся и с минуту молчал. Не знаю, зачем он начал этот рассказ,  которыйему было тошно довести до конца. - Он посмотрел на мои работы и ничего  несказал. Я думал, он приберегает свое суждение под конец. Потом я  все-такизаметил: "Ну вот и все, больше у меня ничего нет!"  А  он  и  говорит:  "Япришел попросить у вас взаймы двадцать франков".   - И Дирк дал! - с негодованием воскликнула миссис Стрев.   - Признаться, я опешил. Да и не люблю я отказывать. Он сунул  деньги  вкарман, кивнул мне, сказал "благодарю" и ушел.   Когда Дирк Стрев рассказывал эту историю,  на  его  круглом  глуповатомлице было написано такое бесконечное удивление, что трудно было удержатьсяот смеха.   - Скажи он, что мои картины плохи, я бы не обиделся, но  он  ничего  несказал - ни слова!   - А ты еще рассказываешь об этом, - заметила миссис Стрев.   Самое печальное, что  мне  больше  хотелось  смеяться  над  растеряннойфизиономией Дирка, чем негодовать на то, как Стрикленд обошелся с ним.   - Я надеюсь, что больше никогда его не увижу, - сказала миссис Стрев.   Стрев рассмеялся и пожал плечами. Обычное благодушие  уже  вернулось  кнему.   - Так или иначе, а он большой художник, очень, очень большой.   - Стрикленд? - воскликнул я - Тогда это, наверно, не тот.   - Высокий малый с рыжей бородой. Чарлз Стрикленд. Англичанин.   - У него не было бороды, когда я встречался с ним, но если он  отрастилбороду, то, надо думать, рыжую. Мой Стрикленд начал  заниматься  живописьювсего пять лет назад.   - Это он. Он великий художник.   - Не может быть!   - Разве я когда-нибудь ошибался? - спросил  Дирк.  -  Говорю  тебе,  онгений. Я в этом не сомневаюсь. Если через сто лет  кто-нибудь  вспомнит  онас с тобой, то только потому, что мы знали Чарлза Стрикленда.   Я был поражен и взволнован до  предела.  Мне  внезапно  вспомнился  мойпоследний разговор со Стриклендом.   - Где можно посмотреть его работы? Он имеет успех? Где он живет?   - Нет, успеха он не имеет.  Думаю,  что  он  не  продал  еще  ни  однойкартины. О них кому ни скажи - все смеются. Но я-то знаю, что  он  великийхудожник. Ведь и над Манэ в свое время смеялись. Коро в жизни не продал ниодной из своих работ. Я не знаю адреса Стрикленда, но могу  устроить  тебевстречу с ним. Каждый вечер в семь часов он бывает в кафе на улице  Клиши.Мы можем завтра сходить туда.   - Я не уверен, что он захочет меня видеть. Я напомню ему то, о  чем  онстарается забыть. Но все равно я пойду. А можно посмотреть его работы?   - У него - нет. Он тебе ничего не покажет. Но я знаю одного торговца, укоторого есть две или три картины Стрикленда. Только ты не ходи без  меня;ты ничего не поймешь. Я их сам тебе покажу.   - Дирк, ты меня выводишь из терпения! - воскликнула миссис Стрев. - Какты можешь превозносить его картины после того, что было? - Она  обернуласько мне: - Вы знаете, когда какие-то приезжие из  Голландии  пришли  к  нампокупать картины,  то  Дирк  стал  их  уговаривать  лучше  купить  картиныСтрикленда! И настоял, чтобы их принесли сюда.   - А что вы думаете об этих полотнах? - с улыбкой спросил я.   - Они ужасны.   - Ах, радость моя, ты ничего не понимаешь.   - А почему же твои голландцы так на тебя разозлились? Они  решили,  чтоты вздумал подшутить над ними.   Дирк Стрев снял очки и  тщательно  протер  их.  От  волнения  его  лицосделалось еще краснее.   - Неужели, по-твоему, красота, самое  драгоценное,  что  есть  в  мире,валяется, как камень на берегу,  который  может  поднять  любой  прохожий?Красота - это  то  удивительное  и  недоступное,  что  художник  в  тяжкихдушевных муках творит из хаоса мироздания. И когда  она  уже  создана,  невсякому дано ее узнать. Чтобы постичь красоту,  надо  вжиться  в  дерзаниехудожника. Красота - мелодия, которую он поет нам, и для  того  чтобы  онаотозвалась в нашем сердце, нужны знание, восприимчивость и фантазия.   - Почему я всегда считала твои картины прекрасными, Дирк? Они восхитилименя, едва только я увидела их.   У Дирка чуть-чуть задрожали губы.   - Ложись спать, родная моя, а я немножко провожу нашего друга и  сейчасже вернусь домой.