18

Вышло так, что я встретился со Стриклендом, не пробыв в Париже  и  двухнедель.   Я быстро нашел себе небольшую квартирку на пятом этаже на Рю де  Дам  иза две сотни франков купил  подержанную  мебель.  Консьержка  должна  былаварить мне по утрам кофе и убирать комнаты.  Обосновавшись,  я  тотчас  жеотправился к своему приятелю Дирку Стреву.   Дирк Стрев был из тех людей, о которых в зависимости от характера  одниговорят пренебрежительно усмехаясь, другие - недоуменно  пожимая  плечами.Природа  создала  его  шутом.  Он  был  художник,  но  очень  плохой;   мыпознакомились в Риме, и я хорошо помнил его картины. Казалось, он  влюбленв банальность. С душою, трепещущей любовью к искусству, он  писал  римлян,расположившихся отдохнуть на лестнице площади Испании, причем  их  слишкомочевидная  живописность  нимало  его  не  обескураживала;   в   результатемастерская Стрева была сплошь увешана холстами, с которых на нас  смотрелиусатые, большеглазые  крестьяне  в  остро  конечных  шляпах,  мальчишки  вкрасочных лохмотьях и  женщины  в  пышных  юбках.  Они  либо  отдыхали  напаперти, либо прохлаждались среди кипарисов под безоблачным небом;  иногдапредавались любовным утехам возле фонтана  времен  Возрождения,  а  не  тобрели по полям Кампаньи подле запряженной волами  повозки.  Все  они  былитщательно выписаны и не менее тщательно раскрашены. Фотография не могла быбыть точнее. Один из художников на вилле Медичи окрестил Дирка: Le  maitrede la boite a  chocolats  [специалист  по  разрисовке  шоколадных  коробок(франц.)]. Глядя на его картины, можно было подумать,  что  Моне,  Манэ  ипрочих импрессионистов вообще не существовало.   - Конечно, я не  великий  художник,  -  говаривал  Дирк.  -  Отнюдь  неМикеланджело, но что-то во мне все-таки есть. Мои картины  продаются.  Онивносят романтику в дома самых разных людей. Ты  знаешь,  ведь  мои  работыпокупают не только в Голландии, но в Норвегии, в  Швеции  и  в  Дании.  Ихочень любят торговцы и богатые коммерсанты. Ты не можешь себе представить,какие зимы стоят в этих краях долгие, темные, холодные.  Тамошним  жителямнравится думать, что Италия похожа на мои картины. Именно такой  они  себеее представляют. Такой представлялась она  и  мне  до  того,  как  я  сюдаприехал.   На самом деле это представление навек засело в нем и так его  ослепило,что он уже не умел видеть правду; и вопреки  жестоким  фактам,  перед  егодуховным взором вечно стояла Италия романтических разбойников и живописныхруин. Он продолжал писать идеал - убогий, пошлый, затасканный, но  все  жеидеал; и это сообщало ему своеобразное обаяние.   Для меня лично Дирк Стрев был не  только  объектом  насмешек.  Собратьяхудожники  ничуть  не  скрывали  своего  презрения  к  его  мазне,  но  онзарабатывал  немало  денег,  и  они,  не  задумываясь,  распоряжались  егокошельком. Дирк был щедр, и все кому  не  лень,  смеясь  над  его  наивнымдоверием к их россказням, без зазрения совести брали  у  него  взаймы.  Онотличался редкой сердобольностью, но в его отзывчивой доброте было  что-тонелепое, и потому его одолжения принимались  без  благодарности.  Брать  унего деньги было все равно что грабить ребенка, а  его  еще  презирали  задурость. Мне кажется, что карманник, гордый ловкостью  своих  рук,  должендосадовать на беспечную женщину,  забывшую  в  кэбе  чемоданчик  со  всемисвоими драгоценностями. Природа напялила на  Стрева  дурацкий  колпак,  ночувствительности его  не  лишила.  Он  корчился  под  градом  всевозможныхиздевок, но, казалось, добровольно  вновь  и  вновь  подставлял  себя  подудары. Он страдал от непрерывных  насмешек,  но  был  слишком  добродушен,чтобы озлобиться: змея жалила Дирка, а опыт ничему его не научал, и,  едваизлечившись от боли, он снова пригревал змею на  своей  груди.  Жизнь  егобыла трагедией, но написанной языком вульгарного фарса. Я не потешался надним, и он, радуясь сострадательному слушателю, поверял мне свои бессчетныегорести. И самое  печальное  было  то,  что  чем  трагичнее  они  были  посуществу, тем больше вам хотелось смеяться.   Из рук вон плохой художник, он необычайно тонко чувствовал искусство, иходить  с  ним  по  картинным  галереям   было   подлинным   наслаждением.Способность к  неподдельному  восторгу  сочеталась  в  нем  с  критическойостротой. Дирк был католик. Он умел не только ценить старых мастеров, но ис живой симпатией относиться к современным художникам. Он быстро  открывалновые таланты и великодушно судил о них. Думается, я никогда  не  встречалчеловека со столь верным глазом. К тому же он  был  образован  лучше,  чембольшинство художников, и не был, подобно им,  полным  невеждою  в  другихискусствах;  его  музыкальный  и  литературный  вкус  сообщал  глубину   иразнообразие его суждениям о живописи. Для молодого человека, каким я  былтогда, советы и объяснения Дирка Стрева поистине значили очень много.   Уехав из Рима, я стал переписываться с ним и приблизительно раз  в  двамесяца получал от него длинные письма на  своеобразном  английском  языке,который  заставлял  меня  как  бы   снова   видеть   и   слышать   его   -захлебывающегося, восторженного, оживленно жестикулирующего. Незадолго  домоего приезда в Париж он женился на  англичанке  и  теперь  обосновался  встудии на Монмартре. Мы не виделись с ним четыре года, и я не был знаком сего женой.