14

  На обратном пути в Англию я много думал о Стрикленде и честно  старалсяупорядочить то, что мне предстояло сказать его жене. Я знал, что мой ответне удовлетворит ее, я и сам был недоволен собою. Стрикленд меня  озадачил.Я не понимал мотивов его поведения. На мой вопрос, когда  у  него  впервыезародилась мысль стать художником, он не мог или не пожелал ответить.  Самже я тут ни до чего не мог додуматься. Правда, я пытался убедить себя, чтов его неповоротливом уме мало-помалу нарастало смутное чувство возмущения,но  эти  домыслы  разбивались  о  неопровержимый  факт  -  он  никогда  невысказывал недовольства однообразием своей жизни. Если Стрикленду до  тоговсе опостылело, что он решил  сделаться  художником,  лишь  бы  порвать  сдокучными узами, - это было постижимо и довольно банально; но самое  слово"банальность" никак не вязалось со Стриклендом. Романтик в душе, я наконецпридумал версию,  которая,  правда,  мне  самому  казалась  притянутой  заволосы, но все же хоть что-то объясняла. В глубинах его  души,  говорил  ясебе,    заложен    инстинкт    творчества;    приглушенный     житейскимиобстоятельствами, он тем не менее неуклонно  разрастался  наподобие  того,как разрастается злокачественная опухоль в живой ткани, покуда не завладелвсем его существом и не принудил его к действию. Так кукушка  кладет  своеяйцо в гнездо другой птицы, когда же та выкормит кукушонка, он  выпихиваетсвоих сводных братьев, а под конец еще и разрушает гнездо, его приютившее.   Странно, что инстинкт творчества завладел этим скучным  маклером,  бытьможет, на погибель ему и на горе его близким; но разве  не  более  странното, как дух божий нисходил на людей богатых и могущественных, преследуя ихс неотступным упорством, покуда они, побежденные  им,  не  отступались  отрадостей жизни и женской любви  во  имя  сурового  монашества.  Откровениеприходит под разными личинами,  и  по-разному  люди  на  него  отзываются.Некоторым нужна жестокая встряска: так  камень  разлетается  на  куски  отярости потока; с  другими  все  совершается  постепенно:  так  вода  точиткамень. Стрикленда отличали прямота фанатика и свирепость апостола.   Но я хотел еще  дознаться,  возможно  ли,  чтобы  страсть,  которою  онодержим, была оправдана его произведениями. Когда я  спросил,  что  думалиего сотоварищи по вечерней школе живописи в  Лондоне  о  его  работах,  онулыбнулся:   - Они думали, что я дурачусь.   - Вы и здесь посещаете какую-нибудь студию?   - Да. Этот зануда - я имею в виду нашего маэстро - сегодня  утром,  какувидел мой рисунок, только брови поднял и прошествовал дальше.   Стрикленд фыркнул. Он отнюдь не был обескуражен. Мнение других  его  неинтересовало.   Из-за  этого-то  я  всякий  раз  и  становился  в  тупик,  общаясь   соСтриклендом. Когда люди уверяют, будто они безразличны к тому, что  о  нихдумают, они по большей части себя обманывают. Обычно они поступают, как имвздумается, в надежде, что никто не прознает об их чудачествах, иногда  жеони поступают вопреки мнению большинства, ибо  их  поддерживает  признаниеблизких. Право же, нетрудно  пренебрегать  условностями  света,  если  этопренебрежение - условность, принятая в компании ваших приятелей.  В  такомслучае человек проникается преувеличенным  уважением  к  своей  особе.  Онудовлетворен собственной храбростью, не испытывая при  этом  малоприятногочувства опасности.  Но  жажда  признания  -  пожалуй,  самый  неистребимыйинстинкт цивилизованного человека. Никто так не спешит набросить  на  себяпокров респектабельности, как  непотребная  женщина,  преследуемая  злобойоскорбленной добродетели. Я не верю людям, которые уверяют, что в грош  неставят мнения окружающих. Это пустая бравада. По сути дела, они только  нестрашатся упреков в мелких прегрешениях, убежденные, что никто  о  таковыхне прознает. Но здесь передо  мною  был  человек,  которого  действительнонимало не тревожило, что о нем думают: условности не имели над ним власти.Он походил на борца, намазавшего тело жиром - никак его не ухватишь,  -  иэто давало ему свободу, граничившую со святотатством. Помнится,  я  сказалему:   - Если бы все поступали, как вы, мир не мог бы существовать.   - Чушь! Не всякий хочет поступать,  как  я.  Большинству  нравится  вседелать, как люди.   Я пытался съязвить:   - Вы, видимо, отрицаете  максиму:  "Поступайте  так,  чтобы  любой  вашпоступок мог быть возведен во всеобщее правило".   - Первый раз в жизни слышу! Чушь какая-то.   - Между тем это сказал Кант.   - А мне что. Чушь, и ничего больше.   Ну стоило ли взывать к совести такого человека? Все равно что старатьсяувидеть свое изображение, не имея зеркала. Я полагаю, что  совесть  -  этостраж, в каждом отдельном человеке охраняющий  правила,  которые  обществовыработало для своей безопасности. Она  -  полицейский  в  наших  сердцах,поставленный, чтобы не дать нам нарушить закон. Шпион, засевший в  главнойцитадели нашего "я". Человек так алчет признания, так  безумно  страшится,что собратья осудят его, что сам торопится открыть ворота своему  злейшемуврагу; и вот  враг  уже  неотступно  следит  за  ним,  преданно  отстаиваяинтересы  своего  господина,  в  корне  пресекает  малейшее  поползновениечеловека отбиться от стада. И человек начинает верить, что благо  обществавыше личного блага. Узы, привязывающие человека к  человечеству,  -  оченькрепкие узы.  Однажды  уверовав,  что  есть  интересы,  которые  выше  егособственных, он становится рабом этого своего убеждения, он  возводит  егона престол и под конец, подобно царедворцу,  раболепно  склонившемуся  подкоролевским  жезлом,  что   опустился   на   его   плечо,   еще   гордитсячувствительностью своей совести. Он уже клеймит  самыми  жесткими  словамитех, что не признают этой власти, ибо теперь, будучи членом  общества,  онсознает, что бессилен против них. Когда я понял, что Стрикленду и  вправдубезразлично отношение, которое должны возбудить в людях его поступки, я  сужасом отшатнулся от этого чудовища, утратившего человеческий облик.   На прощание он сказал мне следующее:   - Передайте Эми, чтобы она сюда не  приезжала.  Впрочем,  я  все  равносъеду с квартиры, и ей не удастся меня разыскать.   - Мне лично кажется, что ей следует бога благодарить за то, что она  отвас избавилась, - сказал я.   - Милый мой, я очень надеюсь, что вы ее заставите это понять.  Впрочем,женщины - народ бестолковый.