12

Улица  Клиши  в  этот  час  была  особенно   многолюдна,   и,   обладаямало-мальски живым воображением, здесь едва ли не любого  прохожего  можнобыло наделить романтической  биографией.  По  тротуару  сновали  клерки  ипродавщицы; старики,  словно  сошедшие  со  страниц  Бальзака;  мужчины  иженщины, извлекающие свой доход из слабостей рода человеческого. Оживлениеи сутолока бедных  кварталов  Парижа  волнуют  кровь  и  подготавливают  квсевозможным неожиданностям.   - Вы хорошо знаете Париж? - спросил я.   - Нет. Мы провели в Париже медовый месяц. С тех пор я здесь не бывал.   - Но как, скажите на милость, вы попали в этот отель?   - Мне его рекомендовали. Я искал что-нибудь подешевле.   Принесли абсент, и мы с  подобающей  важностью  стали  капать  воду  натающий сахар.   - Думается, мне лучше сразу сказать вам, зачем я вас разыскал, -  началя не без смущения.   Его глаза блеснули.   - Я знал, что рано или поздно кто-нибудь разыщет меня. Эми прислала мнекучу писем.   - В таком случае вы отлично знаете, что я намерен вам сказать.   - Я их не читал.   Чтобы собраться  с  мыслями,  я  закурил  сигарету.  Как  приступить  квозложенной на  меня  миссии?  Красноречивые  фразы,  заготовленные  мною,трогательные, равно как и  негодующие,  здесь  были  неуместны.  Вдруг  онфыркнул.   - Чертовски трудная задача, а?   - Пожалуй.   - Ладно, выкладывайте поживее, а потом мы премило проведем вечер.   Я задумался.   - Неужели вы не понимаете, что ваша жена мучительно страдает?   - Ничего, пройдет!   Не могу описать, до чего бессердечно это было сказано. Я растерялся, носделал все, чтобы не показать  этого,  и  заговорил  тоном  моего  дядюшкиГенри, священника,  когда  тот  уговаривал  кого-нибудь  из  родственниковпринять участие в благотворительной подписке.   - Вы не рассердитесь, если я буду говорить откровенно?   Он улыбнулся и покачал головой.   - Чем она заслужила такое отношение?   - Ничем.   - Вы что-нибудь против нее имеете?   - Ровно ничего.   - В таком случае разве не чудовищно оставить ее  после  семнадцати  летбрака?   - Чудовищно.   Я с удивлением взглянул на него. Столь  чистосердечное  признание  моейправоты выбило у меня почву из-под  ног.  Положение  мое  было  не  толькозатруднительно, но и смехотворно. Я  собирался  увещевать  и  уговаривать,грозить и  взывать  к  его  сердцу,  предостерегать,  негодовать,  язвить,убивать сарказмом. Но что, черт возьми, прикажете делать исповеднику, еслигрешник давно раскаялся? Опыта у меня не было  ни  малейшего,  ибо  сам  явсегда упорно отрицал все обвинения, которые мне предъявлялись.   - Ну и что же дальше? - спросил Стрикленд.   Я постарался презрительно скривить губы.   - Что  ж,  если  вы  все  признаете,  мне,  пожалуй,  не  стоит  большераспространяться.   - Не стоит.   Мне стало очевидным, что я не слишком ловко выполнил свою миссию,  и  яразозлился.   - Черт подери, но нельзя же оставлять женщину без гроша.   - Почему нельзя?   - Как прикажете ей жить?   - Я содержал ее семнадцать лет. Почему бы ей для разнообразия теперь несодержать себя самой?   - Она не может.   - Пусть попытается.   Конечно, у меня нашлось бы, что на это ответить. Я мог бы заговорить обэкономическом  положении  женщины,  об  обязательствах,  которые  мужчина,гласно и негласно, берет на себя, вступая в брак, но вдруг я понял, что  вконце концов важно только одно.   - Вы больше не любите ее?   - Ни капли.   Все это были очень серьезные вопросы в человеческой жизни, но манера, скоторой он отвечал, была такой задорной и наглой, что я кусал  себе  губы,лишь бы не расхохотаться. Я твердил себе, что его поведение отвратительно,и изо всех сил старался возгореться благородным негодованием.   - Но, черт вас возьми, вы же обязаны подумать о детях. Они  вам  ничегохудого не сделали. И они не просили вас произвести их на свет. Если  вы  оних не позаботитесь, они будут выброшены на улицу.   - Они много лет прожили в холе и неге. Не все  дети  живут  так.  Крометого, о них кто-нибудь да позаботится.  Я  уверен,  что  Мак-Эндрю  станетплатить за их учение.   - Но разве вы не любите их? Они такие славные. Неужели вы хотите совсемот них отказаться?   - Я любил их, когда они были маленькие, а теперь, когда  они  подросли,я, по правде говоря, никаких чувств к ним не питаю.   - Это бесчеловечно!   - Очень может быть.   - И вам нисколько не стыдно?   - Нет.   Я попытался изменить курс.   - Вас будут считать просто свиньей.   - Пускай!   - Неужели вам приятно, когда вас клянут на всех перекрестках?   - Мне все равно.   Его ответ звучал так презрительно, что мой вполне  естественный  вопроспоказался мне верхом глупости. Я подумал минуту-другую.   - Не понимаю, как может человек жить спокойно,  зная,  что  все  вокругосуждают его? Рано или поздно это начнет вас тяготить. У  каждого  из  насимеется совесть, и когда-нибудь она непременно проснется. К примеру, вдругваша жена умрет, разве вы не будете мучиться угрызениями совести?   Он молчал, и я терпеливо дожидался,  пока  он  заговорит.  Но  в  концеконцов мне пришлось прервать молчание.   - Что вы на это скажете?   - То, что вы идиот.   - Вас ведь могут заставить  содержать  жену  и  детей,  -  возразил  я,несколько уязвленный. - Я не сомневаюсь, что закон  возьмет  их  под  своюзащиту.   - А может закон снять луну с неба? У меня ничего нет. Я приехал сюда  ссотней фунтов.   Если я и раньше недоумевал, то теперь уж окончательно  встал  в  тупик.Ведь жизнь в  "Отеле  де  Бельж"  и  вправду  свидетельствовала  о  крайнестесненных обстоятельствах.   - А что вы будете делать, когда эти деньги выйдут?   - Как-нибудь подработаю.   Он  был  совершенно  спокоен,  и  в  глазах  его  по-прежнему  мелькаланасмешливая улыбка, от которой  все  мои  речи  становились  дурацкими.  Язамолчал, соображая, что мне еще сказать. Но на этот раз первым  заговорилон.   - Почему бы Эми не выйти опять  замуж?  Она  еще  не  старуха  и  собойнедурна. Я могу рекомендовать ее как превосходную жену. Если она  пожелаетразвестись со мной, пожалуйста, я возьму вину на себя.   Теперь пришел мой черед улыбаться. Как он ни хитер, но мне ясно, что зацель он преследует. Он скрывает, что приехал сюда с женщиной, и  пускаетсяна всевозможные уловки, чтобы замести следы. Я отвечал очень решительно.   - Ваша жена ни за что не согласится на  развод.  Это  ее  бесповоротноерешение. Оставьте всякую надежду.   Он посмотрел на меня с непритворным удивлением. Улыбка  сбежала  с  егогуб, и он очень серьезно сказал:   - Да ведь мне, голубчик, все едино, что в лоб, что по лбу.   Я рассмеялся.   - Полно, не считайте нас такими уж дураками. Мы знаем, что вы уехали  снекоей особой.   Он даже привскочил на месте и разразился громким  хохотом.  Смеялся  онтак заразительно, что сидевшие поблизости обернулись к  нему,  а  потом  исами начали смеяться.   - Не вижу тут ничего смешного.   - Бедняжка Эми, - осклабился он.   Затем его лицо приняло презрительное выражение.   - Убогий народ эти женщины.  Любовь!  Везде  любовь!  Они  думают,  чтомужчина уходит от них, только польстившись на другую. Не такой  я  болван,чтоб проделать все, что я проделал, ради женщины.   - Вы хотите сказать, что ушли от жены не из-за другой женщины?   - Конечно!   - Вы даете мне честное слово?   Не знаю, зачем я потребовал от него честного слова, верно, по  простотедушевной.   - Честное слово.   - Тогда объясните мне, бога ради, зачем вы оставили ее?   - Я хочу заниматься живописью.   Я смотрел на него, вытаращив глаза. Я  ничего  не  понял  и  на  минутуподумал, что передо мной сумасшедший. Вспомните, я был очень молод, а  егосчитал человеком уже пожилым. От удивления у меня все на свете вылетело изголовы.   - Но вам уже сорок лет.   - Поэтому-то я и решил, что пора начать.   - Вы когда-нибудь занимались живописью?   - В детстве я мечтал стать художником, но отец принудил меня заниматьсякоммерцией, он считал, что  искусством  ничего  не  заработаешь.  Я  началписать с год назад. И даже посещал вечернюю художественную школу.   - А миссис Стрикленд думала, что вы проводите  это  время  в  клубе  забриджем?   - Да.   - Почему вы не рассказали ей?   - Я предпочитал держать язык за зубами.   - И живопись вам дается?   - Еще не вполне. Но я научусь. Для этого я и приехал  сюда.  В  Лондоненет того, что мне нужно. Посмотрим, что будет здесь.   - Неужели вы надеетесь чего-нибудь добиться,  начав  в  этом  возрасте?Люди начинают писать лет в восемнадцать.   - Я теперь научусь быстрее, чем научился бы в "восемнадцать лет.   - С чего вы взяли, что у вас есть талант?   Он ответил не сразу. Взгляд его  был  устремлен  на  снующую  мимо  настолпу, но вряд ли он видел ее. То, что он  ответил,  собственно,  не  былоответом.   - Я должен писать.   - Но ведь это более чем рискованная затея!   Он посмотрел на меня. В глазах его появилось такое странное  выражение,что мне стало не по себе.   - Сколько вам лет? Двадцать три?   Вопрос показался  мне  бестактным.  Да,  в  моем  возрасте  можно  былопускаться на поиски приключений; но  его  молодость  уже  отошла,  он  былбиржевой маклер с известным положением в обществе, с женой и  детьми.  То,что было бы естественно для меня, - для него непозволительно. Я хотел бытьбеспристрастным.   - Конечно, может случиться чудо, и вы станете великим художником, но выже должны понять, что тут один шанс против миллиона.  Ведь  это  трагедия,если в конце концов вы убедитесь, что совершили ложный шаг.   - Я должен писать, - повторил он.   - Ну, а что, если  вы  навсегда  останетесь  третьесортным  художником,стоит ли всем для этого жертвовать? Не во всяком деле важно  быть  первым.Можно жить припеваючи, даже если ты и посредственность. Но  посредственнымхудожником быть нельзя.   - Вы просто олух, - сказал он.   - Не знаю, почему так уж глупы очевидные истины.   - Говорят вам, я должен писать. Я ничего  не  могу  с  собой  поделать.Когда человек упал в реку, неважно, хорошо он плавает или плохо. Он долженвыбраться из воды, иначе он потонет.   В голосе его слышалась подлинная страсть;  вопреки  моему  желанию  оназахватила меня. Я почувствовал, что внутри его клокочет  могучая  сила,  имне стало казаться, что нечто жестокое и  непреодолимое  помимо  его  воливладеет им. Я ничего не понимал. Точно дьявол вселился в  этого  человека,дьявол, который каждую минуту мог  растерзать,  погубить  его.  А  с  видуСтрикленд казался таким заурядным. Я не сводил с него глаз, но это его  несмущало. Интересно, за кого можно принять его, думал я, когда он  вот  таксидит здесь в своей старой куртке и давно не чищенном  котелке;  брюки  нанем мешковатые, руки нечисты;  лицо  его,  с  небритой  рыжей  щетиной  наподбородке, с маленькими  глазками  и  большим  задорным  носом,  грубо  инеотесанно. Рот у него крупный, губы толстые и чувственные.  Нет,  мне  неподобрать для него определения.   - Так, значит, вы не вернетесь к жене? - сказал я наконец.   - Никогда.   - Она готова все забыть и начать жизнь сначала. И никогда она ни в  чемне упрекнет вас.   - Пусть убирается ко всем чертям.   - Вам все равно, если вас будут считать отъявленным  мерзавцем?  И  всеравно, если она и ваши дети вынуждены будут просить подаяния?   - Плевать мне.   Я помолчал, чтобы придать больше веса  следующему  моему  замечанию,  исказал со всей решительностью, на которую был способен:   - Вы хам и больше ничего.   - Ну, теперь, когда вы облегчили душу, пойдемте-ка обедать.