5

В течение лета я довольно часто виделся с миссис Стрикленд.  Я  посещалее приятные интимные завтраки и  куда  более  торжественные  чаепития.  Мыискренне симпатизировали друг другу. Я был очень молод,  и,  возможно,  ейльстила мысль, будто она руководит моими первыми  шагами  на  многотрудномпоприще литературы, мне же было приятно сознавать,  что  есть  человек,  ккоторому я всегда могу пойти с любыми моими заботами  в  уверенности,  чтоменя внимательно выслушают и дадут разумный совет. У миссис Стрикленд  былдар сочувствия. Прекрасное качество,  но  те,  кто  его  сознает  в  себе,нередко им злоупотребляют;  с  алчностью  вампира  впиваются  они  в  бедыдрузей, лишь бы найти применение своему таланту. Они  обрушивают  на  своижертвы сочувствие, оно бьет точно нефтяной фонтан, еще хуже  запутывая  ихдела. На иную грудь  пролито  уже  столько  слез,  что  я  бы  не  решилсяувлажнять ее еще своими. Миссис Стрикленд не  злоупотребляла  этим  даром,но, принимая ее сочувствие, вы явно  доставляли  ей  радость.  Когда  я  сюношеской  непосредственностью  поделился   этим   наблюдением   с   РозойУотерфорд, она сказала:   - Молоко пить приятно, особенно с бренди,  но  корова  жаждет  от  негоизбавиться. Разбухшее вымя - пренеприятная штука.   У Розы Уотерфорд язык был, как  шпанская  мушка.  Никто  не  умел  злеесъязвить, но, с другой стороны, никто не мог наговорить более милых слов.   В миссис Стрикленд мне нравилась еще одна черта - ее  умение  элегантножить. В доме у нее всегда было  очень  чисто  и  уютно,  повсюду  пестрелицветы, и кретон в гостиной, несмотря на строгий рисунок, выглядел светло ирадостно.  Кушанья  у  нее  были  отлично  приготовлены,  стол   маленькойартистичной столовой - изящно сервирован, обе горничные щегольски одеты  имиловидны. Сразу бросалось в глаза, что миссис  Стрикленд  -  превосходнаяхозяйка. И уж, конечно, превосходная мать. Гостиную украшали фотографии еедетей. Сын Роберт,  юноша  лет  шестнадцати,  учился  в  Регби;  на  однойфотографии он был снят во фланелевом спортивном костюме, на  другой  -  вофраке, со стоячим воротничком. У него, как и у матери, был  чистый  лоб  икрасивые  задумчивые  глаза.  Он  производил  впечатление   чистоплотного,здорового, вполне заурядного юноши.   - Не думаю, чтобы он был очень умен, - сказала  она  однажды,  заметив,что я вглядываюсь в фотографию, - но зато он добрый и славный мальчик.   Дочери было четырнадцать лет. Ее волосы, темные и густые, как у матери,волнами спадали на  плечи.  И  у  нее  тоже  лицо  было  доброе,  а  глазабезмятежные.   - Они оба - ваш портрет, - сказал я.   - Да, они больше похожи на меня, чем на отца.   - Почему вы так и не познакомили меня с вашим мужем? - спросил я.   - Вы этого хотите?   Она улыбнулась - улыбка у нее и  правда  была  прелестная  -  и  слегкапокраснела.  Я  всегда  удивлялся,  что  женщина  ее  возраста  так  легкокраснеет. Но наивность была, пожалуй, главным ее очарованием.   - Он ведь совсем чужд литературе, - сказала она. - Настоящий обыватель.   Она сказала это без  тени  пренебрежительности,  скорее  нежно,  словностараясь защитить его от нападок своих друзей.   - Он служит на бирже, типичнейший биржевой маклер. Вы с  ним  умрете  стоски.   - Вы тоже скучаете с ним?.   - Нет, но ведь я его жена. И я очень к нему привязана.   Она улыбнулась, стараясь скрыть свое смущение, и  мне  показалось,  чтоона боится, как  бы  я  не  отпустил  какой-нибудь  шуточки  в  духе  РозыУотерфорд. Она помолчала. В глазах у нее светилась нежность.   - Он не воображает себя гением и даже не очень  много  зарабатывает  набирже. Но он удивительно хороший и добрый человек.   - Думаю, что мне он придется по душе.   - Я приглашу вас как-нибудь отобедать с нами в семейном кругу, но  есливам будет скучно, пеняйте на себя.