3

Но все это между прочим.   Я был очень молод, когда написал свою первую книгу.   По счастливой случайности она привлекла к себе  внимание,  и  различныелюди стали искать знакомства со мной.   Не без грусти предаюсь я воспоминаниям о литературном мире Лондона  тойпоры, когда я, робкий и взволнованный, ступил в его пределы. Давно  уже  яне бывал в Лондоне, и если романы точно описывают характерные  его  черты,то, значит, многое там изменилось. И кварталы, в которых  главным  образомпротекает литературная жизнь,  теперь  иные.  Гемпстед,  Нотинг-Хилл-Гейт, Гайстрит и Кенсингтон уступили место  Челси  и  Блумсбери.  В  те  временаписатель моложе сорока лет привлекал  к  себе  внимание,  теперь  писателистарше двадцати пяти лет - комические фигуры. Тогда мы  конфузились  своихчувств, и страх показаться смешным смягчал проявления самонадеянности.  Недумаю, чтобы тогдашняя богема очень уж заботилась о строгости нравов, но яне помню и такой неразборчивости, какая, видимо, процветает теперь. Мы  несчитали   себя   лицемерами,   если   покров   молчания   прикрывал   нашибезрассудства.  Называть  вещи  своими  именами   у   нас   не   считалосьобязательным, да и женщины в ту пору еще не научились самостоятельности.   Я жил неподалеку от вокзала Виктория и совершал  долгие  путешествия  вомнибусе, отправляясь в гости к радушным литераторам. Прежде чем набратьсяхрабрости и дернуть звонок, я долго шагал взад и вперед по улице и  потом,замирая от страха, входил в душную комнату, битком набитую  народом.  Меняпредставляли то одной, то другой  знаменитости,  и  я  краснел  до  корнейволос, выслушивая добрые слова о своей книге. Я чувствовал,  что  от  меняждут остроумных  реплик,  но  таковые  приходили  мне  в  голову  лишь  поокончании вечера. Чтобы скрыть свою робость, я усердно  передавал  соседямчай и плохо нарезанные бутерброды.  Мне  хотелось  остаться  незамеченным,чтобы спокойно наблюдать за этими великими  людьми,  спокойно  слушать  ихумные речи.   Мне помнятся дородные чопорные дамы, носатые,  с  жадными  глазами,  накоторых платья выглядели как доспехи,  и  субтильные,  похожие  на  мышек,старые девы с кротким голоском и колючим взглядом.  Я  точно  зачарованныйсмотрел, с каким упорством они, не сняв  перчаток,  поглощают  поджаренныйхлеб и потом небрежно вытирают пальцы о стулья, воображая, что никто этогоне замечает. Для мебели это, конечно, было плохо, но хозяйка, надо думать,отыгрывалась на стульях своих друзей, когда, в свою очередь, бывала у  нихв гостях. Некоторые из этих дам одевались по моде и уверяли, что не желаютходить чучелами только оттого, что  пишут  романы:  если  у  тебя  изящнаяфигура, то старайся это подчеркнуть, а красивые туфли на  маленькой  ножкене помешали еще ни одному издателю купить у тебя твою "продукцию". Другие,напротив, считая такую точку зрения легкомысленной,  наряжались  в  платьяфабричного производства и нацепляли на себя поистине варварские украшения.Мужчины, как правило, имели вполне корректный вид.  Они  хотели  выглядетьсветскими людьми и при случае вправду могли сойти за  старших  конторщиковсолидной фирмы. Вид у них всегда был утомленный. Я никогда прежде не виделписателей, и  они  казались  мне  несколько  странными  и  даже  какими-тоненастоящими.   Их разговор я находил блистательным и  с  удивлением  слушал,  как  онипоносили любого собрата по перу, едва только он повернется к  ним  спиной.Преимущество людей артистического склада заключается  в  том,  что  друзьядают им повод для насмешек не только своим внешним видом  или  характером,но и своими трудами. Я был убежден, что никогда не научусь  выражать  своимысли так  изящно  и  легко,  как  они.  В  те  времена  разговор  считалиискусством;   меткий,   находчивый   ответ   ценился   выше    подспудногоглубокомыслия, и эпиграмма, еще не  ставшая  механическим  приспособлениемдля  переплавки  глупости  в  остроумие,  оживляла  салонную  болтовню.  Ксожалению, я не могу припомнить ничего из этих словесных  фейерверков.  Номне думается, что беседы становились всего оживленнее, когда они  касалисьчисто коммерческой стороны  нашей  профессии.  Обсудив  достоинства  новойкниги, мы, естественно, начинали говорить о том,  сколько  экземпляров  еераспродано, какой аванс получен автором  и  сколько  еще  дохода  она  емупринесет. Далее речь неизменно  заходила  об  издателях,  щедрость  одногопротивопоставлялась мелочности другого; мы обсуждали, с каким из них лучшеиметь дело: с тем, кто не скупится на  гонорары,  или  с  тем,  кто  умеет"протолкнуть" любую книгу. Одни умели рекламировать автора, другим это  неудавалось. У одного издателя был нюх на  современность,  другого  отличаластаромодность. Затем разговор перескакивал на  комиссионеров,  на  заказы,которые они добывали для нас, на редакторов газет, на характер  нужных  имстатей, на то, сколько платят за тысячу слов и как платят - аккуратно  илизадерживают гонорар. Мне все это казалось весьма романтичным. Я чувствовалсебя членом некоего тайного братства.