2

Раз так много написано о Чарлзе Стрикленде,  то  стоит  ли  еще  и  мнеписать о нем? Памятник художнику - его творения. Правда, я знал его ближе,чем многие другие: впервые я  встретился  с  ним  до  того,  как  он  сталхудожником, и нередко виделся с ним в Париже, где ему жилось так трудно. Ивсе же я никогда не написал бы воспоминаний о  нем,  если  бы  случайностивойны не забросили меня на  Таити.  Там,  как  известно,  провел  он  своипоследние годы, и там я познакомился с людьми, которые близко  знали  его.Таким образом, мне представилась возможность пролить свет на ту  пору  еготрагической жизни, которая оставалась сравнительно темной. Если Стрикленд,как многие считают, и вправду великий художник, то, разумеется,  интереснопослушать рассказы тех, кто изо дня в день встречался с ним. Чего бы мы недали теперь за воспоминания человека, знавшего Эль Греко не  хуже,  чем  яЧарлза Стрикленда?   Впрочем, я не уверен, что все эти оговорки  так  уж  нужны.  Не  помню,какой мудрец советовал людям во имя душевного  равновесия  дважды  в  деньпроделывать то,  что  им  неприятно;  лично  я  в  точности  выполняю  этопредписание, ибо каждый день встаю и каждый  день  ложусь  в  постель.  Нобудучи по натуре склонным к аскетизму, я еженедельно  изнуряю  свою  плотьеще более жестоким способом, а именно:  читаю  литературное  приложение  к"Таймсу".   Поистине  это  душеспасительная  епитимья  -  размышлять  об   огромномколичестве книг, вышедших в свет, о сладостных надеждах, которые возлагаютна них авторы, и  о  судьбе,  ожидающей  эти  книги.  Много  ли  шансов  уотдельной книги пробить себе дорогу в этой сутолоке? А если ей даже сужденуспех, то ведь ненадолго. Один бог знает, какое страдание  перенес  автор,какой горький опыт остался у него за плечами, какие сердечные боли терзалиего, и все  лишь  для  того,  чтобы  его  книга  часок-другой  поразвлекласлучайного читателя или помогла ему разогнать дорожную скуку. А ведь  еслисудить по рецензиям, многие из этих книг  превосходно  написаны,  авторамивложено в них немало мыслей, а некоторые - плод  неустанного  труда  целойжизни. Из всего этого я делаю вывод, что  удовлетворения  писатель  долженискать только в самой работе и  в  освобождении  от  груза  своих  мыслей,оставаясь равнодушным ко всему привходящему - к хуле и хвале, к  успеху  ипровалу.   Но вместе с войной пришло новое отношение к вещам. Молодежь поклониласьбогам, в наше время неведомым, и теперь уже  ясно  видно  направление,  покоторому двинутся  те,  кто  будет  жить  после  нас.  Младшее  поколение,неугомонное и сознающее свою силу, уже не стучится в двери - оно ворвалосьи уселось на наши места. Воздух сотрясается от их крика. Старцы  подражаютповадкам молодежи и силятся уверить себя, что их время еще не прошло.  Онишумят заодно с юнцами, но из их ртов вырывается не  воинственный  клич,  ажалобный писк; они похожи на старых распутниц, с  помощью  румян  и  пудрыстарающихся вернуть себе былую юность. Более мудрые  с  достоинством  идутсвоей  дорогой.  В  их  сдержанной  улыбке  проглядывает   снисходительнаянасмешка. Они помнят, что  в  свое  время  так  же  шумно  и  презрительновытесняли предшествующее, уже усталое поколение, и предвидят, что нынешнимбойким факельщикам вскоре тоже придется уступить  свое  место.  Последнегослова не существует. Новый завет был уже стар, когда Ниневия  возносила  кнебу свое величие. Смелые слова, которые кажутся столь новыми тому, кто ихпроизносит, были, и почти с теми же  интонациями,  произнесены  уже  сотнираз. Маятник раскачивается взад и вперед. Движение  неизменно  совершаетсяпо кругу.   Бывает, что человек зажился и из времени, в  котором  ему  принадлежалоопределенное место, попал в чужое время, - тогда это одна  из  забавнейшихсцен в человеческой комедии. Ну кто, к примеру, помнит  теперь  о  ДжорджеКраббе? А он был знаменитый поэт в свое время, и  человечество  признавалоего гений с единодушием, в наше более сложное время уже немыслимым. Он былвыучеником Александра Попа и писал нравоучительные  рассказы  рифмованнымидвустишиями. Но разразилась французская  революция,  затем  наполеоновскиевойны, и поэты запели новые песни. Крабб продолжал писать  нравоучительныерассказы рифмованными двустишиями. Надо  думать,  он  читал  стихи  юнцов,учинивших такой переполох в мире, и считал их вздором. Конечно,  многое  вэтих стихах и было вздором. Но оды  Китса  и  Вордсворта,  несколько  поэмКолриджа и, еще  в  большей  степени,  Шелли  открыли  человечеству  ранееневедомые и обширные области духа. Мистер Крабб был глуп,  как  баран:  онпродолжал  писать  нравоучительные  истории  рифмованными  двустишиями.  Япрочитываю иногда то, что пишут молодые. Может быть, более пылкий  Ките  иболее возвышенный Шелли уже выпустили в свет новые творения, которые навекзапомнит благодарное человечество. Не знаю. Я восхищаюсь тщательностью,  скоторой они отделывают то, что выходит у них из-под пера, - юность эта такзаконченна, что говорить об  обещаниях,  конечно,  уже  не  приходится.  Ядивлюсь совершенству их стиля; но все их словесные богатства (сразу видно,что в детстве они заглядывали в "Сокровищницу" Роджета) ничего не  говорятмне.  На  мой  взгляд,  они  знают  слишком  много  и  чувствуют   слишкомповерхностно; я не терплю сердечности, с которой они похлопывают  меня  поспине, и взволнованности, с которой бросаются мне  на  грудь.  Их  страстькажется мне худосочной, их мечты - скучноватыми. Я их не люблю. Я завяз  вдругом  времени.  Я  по-прежнему  буду  писать   нравоучительные   историирифмованными двустишиями. Но я был бы трижды дурак, если б  делал  это  нетолько для собственного развлечения.