1

Когда я познакомился с Чарлзом Стриклендом, мне, по правде говоря, и  вголову не пришло, что он какой-то необыкновенный человек. А сейчас вряд ликто станет отрицать его величие. Я  имею  в  виду  не  величие  удачливогополитика или прославленного полководца, ибо оно относится скорее к  месту,занимаемому человеком, чем к нему самому, и перемена обстоятельств нередконизводит это величие до  весьма  скромных  размеров.  Премьер-министр  внесвоего министерства сплошь и рядом  оказывается  болтливым  фанфароном,  агенерал без армии - всего-навсего пошловатым провинциальным львом. ВеличиеЧарлза Стрикленда было подлинным величием.  Вам  может  не  нравиться  егоискусство, но равнодушны вы  к  нему  не  останетесь.  Оно  вас  поражает,приковывает к себе. Прошли времена, когда оно было предметом  насмешки,  итеперь уже не  считается  признаком  эксцентричности  отстаивать  его  илиизвращенностью - его превозносить. Недостатки, ему свойственные,  признанынеобходимым дополнением его достоинств. Правда, идут  еще  споры  о  местеэтого художника в  искусстве,  и  весьма  вероятно,  что  славословия  егопочитателей столь  же  безосновательны,  как  и  пренебрежительные  отзывыхулителей. Одно несомненно - это творения гения. Мне думается,  что  самоеинтересное в искусстве - личность художника, и если она оригинальна, то  яготов простить ему тысячи ошибок. Веласкес  как  художник  был,  вероятно,выше Эль Греко, но к нему привыкаешь и уже не так восхищаешься  им,  тогдакак чувственный и трагический критянин открывает нам  вечную  жертвенностьсвоей  души.  Актер,  художник,  поэт  или  музыкант   своим   искусством,возвышенным или прекрасным, удовлетворяет  эстетическое  чувство;  но  этоварварское удовлетворение, оно сродни половому инстинкту,  ибо  он  отдаетвам еще и самого себя. Его тайна увлекательна, как детективный роман.  Этозагадка, которую не разгадать, все  равно  как  загадку  вселенной.  Самаянезначительная из работ Стрикленда свидетельствует о личности художника  -своеобразной, сложной, мученической. Это-то и не оставляет равнодушными  кего картинам даже тех, кому они не по вкусу,  и  это  же  пробудило  стольострый интерес к его жизни, к особенностям его характера.   Со дня смерти Стрикленда не прошло и  четырех  лет,  когда  Морис  Гюреопубликовал в "Меркюр де Франс" статью, которая спасла от  забвения  этогохудожника. По тропе, проложенной Гюре, устремились с большим  или  меньшимрвением многие известные литераторы: уже долгое время ни к одному  критикуво Франции так не прислушивались, да и, правда, его  доводы  не  могли  непроизвести впечатления;  они  казались  экстравагантными,  но  последующиекритические работы подтвердили его мнение, и слава Чарлза Стрикленда с техпор зиждется на фундаменте, заложенном этим французом.   То, как забрезжила эта слава, - пожалуй, один  из  самых  романтическихэпизодов в истории  искусства.  Но  я  не  собираюсь  заниматься  разборомискусства  Чарлза   Стрикленда   или   лишь   постольку,   поскольку   онохарактеризует его личность. Я не могу согласиться с  художниками,  спесивоутверждающими, что непосвященный обязательно ничего не смыслит в  живописии  должен  откликаться  на  нее  только  молчанием  или  чековой  книжкой.Нелепейшее заблуждение - почитать искусство за ремесло, до конца  понятноетолько ремесленнику.  Искусство  -  это  манифестация  чувств,  а  чувствоговорит общепринятым  языком.  Согласен  я  только  с  тем,  что  критика,лишенная практического понимания технологии искусства,  редко  высказываетсколько-нибудь  значительные  суждения,  а  мое  невежество   в   живописибеспредельно.  По  счастью,  мне  нет  надобности  пускаться  в   подобнуюавантюру, так как мой Друг мистер Эдуард Леггат,  талантливый  писатель  ипревосходный художник, исчерпывающе проанализировал творчество  Стриклендав своей небольшой книжке [Эдуард Леггат, современный художник.  Заметки  отворчестве Чарлза Стрикленда,  изд.  Мартина  Зекера,  1917  (прим.авт.)],которую я бы назвал образцом изящного стиля, культивируемого во Франции созначительно большим успехом, нежели в Англии.   Морис Гюре в своей  знаменитой  статье  дал  жизнеописание  Стрикленда,рассчитанное на то, чтобы  возбудить  в  публике  интерес  и  любопытство.Одержимый  бескорыстной  страстью  к  искусству,  он  стремился   привлечьвнимание истинных знатоков к таланту, необыкновенно своеобразному, но  былслишком хорошим журналистом,  чтобы  не  знать,  что  "чисто  человеческийинтерес" способствует скорейшему достижению этой цели.  И  когда  те,  ктонекогда встречались со Стриклендом, - писатели,  знавшие  его  в  Лондоне,художники, сидевшие с ним бок о  бок  в  кафе  на  Монмартре  -  к  своемуудивлению открыли, что тот, кто жил среди них  и  кого  они  принимали  зажалкого неудачника, - подлинный Гений, в журналы Франции и Америки  хлынулпоток статей. Эти воспоминания и восхваления, подливая масла в  огонь,  неудовлетворяли любопытства публики, а только еще больше его разжигали. Темабыла благодарная,  и  усердный  Вейтбрехт-Ротгольц  в  своей  внушительноймонографии [Вейтбрехт-Ротгольц,  доктор  философии.  Карл  Стрикленд.  Егожизнь и искусство, изд.  Швингель  и  Ганиш.  Лейпциг,  1914  (прим.авт.)]привел уже длинный список высказываний о Стрикленде.   В человеке заложена способность к мифотворчеству. Поэтому  люди,  алчновпитывая в себя ошеломляющие или таинственные рассказы о  жизни  тех,  чтовыделились из среды себе подобных, творят легенду и  сами  же  проникаютсяфанатической верой в нее. Это бунт романтики против заурядности жизни.   Человек, о котором сложена легенда,  получает  паспорт  на  бессмертие.Иронический философ усмехается при мысли,  что  человечество  благоговейнохранит память о сэре Уолтере Рали, водрузившем английский флаг в  до  тогоневедомых землях, не за этот подвиг, а за то, что он бросил свой плащ  подноги королевы-девственницы. Чарлз Стрикленд жил  в  безвестности.  У  негобыло  больше  врагов,  чем  друзей.  Поэтому  писавшие  о  нем   старалисьвсевозможными домыслами пополнить свои скудные воспоминания, хотя и в  томмалом, что  было  о  нем  известно,  нашлось  бы  довольно  материала  дляромантического  повествования.  Много  в  его  жизни  было   странного   истрашного,  натура  у  него  была  неистовая,  судьба  обходилась  с   нимбезжалостно. И легенда о нем мало-помалу обросла такими подробностями, чторазумный историк никогда не отважился бы на нее посягнуть.   Но преподобный Роберт Стрикленд не был  разумным  историком.  Он  писалбиографию своего отца [книга "Стрикленд. Человек и его  труд",  написаннаясыном Стрикленда Робертом,  изд.  Уильяма  Хейнемана,  1813  (прим.авт.)],видимо,  лишь  затем,  чтобы  "разъяснить  некоторые  получившие  хождениенеточности", касающиеся второй половины его жизни  и  "причинившие  немалогоря  людям,  живым  еще  и  поныне".  Конечно,  многое   из   того,   чторассказывалось о  жизни  Стрикленда,  не  могло  не  шокировать  почтенноесемейство. Я от души забавлялся, читая труд Стрикленда-сына,  и  меня  этодаже радовало, ибо он был крайне сер и скучен. Роберт Стрикленд  нарисовалпортрет заботливейшего мужа и  отца,  добродушного  малого,  трудолюбца  иглубоко  нравственного  человека.  Современный  служитель  церкви   достигизумительной сноровки в науке, называемой, если я не  ошибаюсь,  экзогезой(толкованием   текста),   а   ловкость,   с   которой   пастор   Стрикленд"интерпретировал" все факты из жизни отца, "не устраивающие" почтительногосына, несомненно, сулит  ему  в  будущем  высокое  положение  в  церковнойиерархии.  Мысленно  я  уже  видел  лиловые  епископские  чулки   на   егомускулистых икрах. Это была затея смелая, но рискованная.  Легенда  немалоспособствовала  росту  славы  его  отца,  ибо  одних  влекло  к  искусствуСтрикленда отвращение, которое они испытывали к нему как личности,  других- сострадание, которое им внушала его  гибель,  а  посему  благонамеренныеусилия сына странным образом охладили пыл почитателей отца. Не случайно же"Самаритянка" [эта картина описана в каталоге  Кристи  следующим  образом:"Обнаженная женщина, уроженка островов Товарищества, лежит на берегу ручьяна фоне тропического пейзажа с пальмами, бананами и т.д."; 60 дюймов x  48дюймов (прим.авт.)],  одна  из  значительнейших  работ  Стрикленда,  последискуссии, вызванной опубликованием новой биографии, стоила на 235  фунтовдешевле, чем девять месяцев назад, когда ее купил известный  коллекционер,вскоре внезапно скончавшийся, отчего картина и пошла опять с молотка.   Возможно, что стриклендову искусству недостало бы своеобразия и могучейпритягательной  силы,  чтобы  оправиться  от   такого   удара,   если   бычеловечество,  приверженное  к  мифу,  с  досадой  не  отбросило   версии,посягнувшей на наше пристрастие к необычному, тем более что вскоре вышла всвет  работа  доктора  Вейтбрехта-Ротгольца,  рассеявшая   все   горестныесомнения любителей искусства.   Доктор Вейтбрехт-Ротгольц принадлежит к  школе  историков,  которая  нетолько принимает на веру, что человеческая  натура  насквозь  порочна,  ностарается еще больше очернить ее. И,  конечно,  представители  этой  школыдоставляют куда  больше  удовольствия  читателю,  чем  коварные  историки,предпочитающие выводить людей недюжинных,  овеянных  дымкой  романтики,  вкачестве образцов семейной добродетели. Меня, например, очень огорчила  бымысль, что Антония и Клеопатру не связывало  ничего,  кроме  экономическихинтересов.   И,   право,   понадобились   бы    необычайно    убедительныедоказательства, чтобы заставить меня поверить, будто Тиберий был не  менееблагонамеренным монархом, чем король Георг V.   Доктор   Вейтбрехт-Ротгольц   в   таких   выражениях   расправился    сдобродетельнейшей биографией, вышедшей из-под пера его преподобия  РобертаСтрикленда, что, право же,  становилось  жаль  злополучного  пастыря.  Егоделикатность была  объявлена  лицемерием,  его  уклончивое  многословие  -сплошным враньем, его умолчания  -  предательством.  На  основании  мелкихпогрешностей против истины, достойных  порицания  у  писателя,  но  вполнепростительных сыну, вся англосаксонская раса разносилась в пух и  прах  заханжество, глупость, претенциозность, коварство и мошеннические  проделки.Я лично считаю, что  мистер  Стрикленд  поступил  опрометчиво,  когда  дляопровержения слухов о "неладах" между его  отцом  и  матерью  сослался  написьмо Чарлза Стрикленда из Парижа, в котором тот  называл  ее  "достойнойженщиной", ибо доктор Вейтбрехт-Ротгольц раздобыл и опубликовал  факсимилеэтого письма, в котором черным по белому стояло: "Черт бы побрал мою жену.Она достойная женщина. Но я бы предпочел, чтобы она уже была в аду".  Надосказать, что церковь во времена своего величия поступала с  неугодными  ейсвидетельствами иначе.   Доктор Вейтбрехт-Ротгольц был пламенным поклонником Чарлза  Стрикленда,и читателю не грозила опасность, что он будет всеми способами его обелять.Кроме того, Вейтбрехт-Ротгольц умел безошибочно  подмечать  низкие  мотивывнешне благопристойных  действий.  Психопатолог  в  той  же  мере,  что  иискусствовед, он отлично разбирался в  мире  подсознательного.  Ни  одномумистику не удавалось лучше прозреть  скрытый  смысл  в  обыденном.  Мистиквидит  несказанное,  психопатолог  -  то,  о  чем  не  говорят.  Это  былоувлекательное занятие: следить, с каким  рвением  ученый  автор  выискивалмалейшие подробности, могущие опозорить  его  героя.  Он  захлебывался  отвосторга, когда ему удавалось вытащить  на  свет  божий  еще  один  примержестокости или низости, и ликовал, как инквизитор, отправивший  на  костереретика, когда какая-нибудь давно  позабытая  история  подрывала  сыновнийпиетет  его  преподобия  Роберта  Стрикленда.  Трудолюбие   его   достойноизумления. Ни одна мелочь не ускользнула от него, и мы можем быть уверены,что если Чарлз Стрикленд когда-нибудь не заплатил по счету  прачечной,  тоэтот счет будет  приведен  in  extenso  [полностью  (лат.)],  а  если  емуслучилось не отдать взятые взаймы полкроны, то уж  ни  одна  деталь  этогопреступного правонарушения не будет упущена.