Глава первая

«Возвращение — это не всегда путь назад, иногда это способ найти себя.»— Туве Янссон, Мемуары папы Муми-тролля

Утро. Просыпаюсь.Иду на кухню. Привычно бросаю "Мам привет" и понимаю, что ничего не услышу в ответ.Это был не сон.Включаю радио.

— Доброе утро, это 102.5 FM, с вами Лев. За окном дождь и слякоть, но у нас для вас кое-что тёплое и родное — песня, которую вы узнаете с первых аккордов. Настройтесь на воспоминания.

Ту, ту-дуду...Ту, ту-дуду...

Когда я на почте служил ямщиком,Ко мне постучался косматый геолог...

Первые ноты — и что-то обрывается внутри.Словно кто-то открывает дверь изнутри головы.

Я снова в комнате с зелёными обоями.Мама на кухне. Слишком раннее утро, чайник только-только начал шуметь, но ещё не свистит.Я сижу на полу в пижаме, кручу игрушечную машинку, а она что-то напевает себе под нос, в такт радиоприёмнику.Эту же песню. Ту самую.Слово в слово. Голосом немного фальшивым, но тёплым, домашним.

— Не бывает сказочной тайги, — тогда сказал я.— Бывает. Просто ты в ней ещё не был, — ответила она, не оборачиваясь.Я тогда не понял. Сейчас — слишком поздно спрашивать.

Облака в небо спрятались,Звёзды пьяные смотрят вниз...

Разбиваю два яйца на старой расколотой сковородке, слышу шипение, которое каким-то образом успокаивает. В турке медленно варится кофе — его горьковатый аромат постепенно наполняет кухню теплом. За окном дождь всё идёт и идёт, словно стучит пальцами по стеклу, напоминая, что время не остановить и нельзя вернуться назад. Я глубоко вздыхаю, ощущая одновременно и пустоту, и надежду. Хорошо, что аэропорт не так далеко.

И в дебри сказочной тайгиПадают они...

---

Оставил старенькую Opel Astra, доставшуюся мне от родителей, на парковке и отправился на долгожданную встречу.Машина пахла прошлым: аптекой, сосновыми опилками и чем-то тёплым, давно выветрившимся. Когда-то в ней лежал плед, мама его стирала каждую весну. Я так и не смог выкинуть ни плед, ни кассеты для магнитофона.

Мой путь пролегал через цветочную палатку.Наверное, прибыльное место для бизнеса, — подумал я.

— Заходите, молодой человек! — словно заманивала меня продавщица. — Розы, хризантемы, пионы. Всё свежее. Вам какие?— Розы. Двенадцать штук, — ответил я, будто не знал других цветов.

Я выбрал бледно-розовые.В детстве мама ставила такие в высокий стакан — из-под кефира.Тогда всё было просто. Сейчас — наоборот.

Двенадцать. Чётное.Мама бы не одобрила: «Так не дарят. Плохая примета».И цвет бы раскритиковала — слишком нежный, слишком ни о чём.Но я всё равно взял. Хотел, чтобы хоть что-то было правильно. Хоть что-то — по-настоящему.

— Двенадцать… нормально. Обычно на похороны столько и берут, — бросила продавщица, не глядя. — У нас и ленты есть, вот: «Дорогой маме», «От коллег», «Помним, любим, скорбим». Если нужной нет — позвоню, вам сделают. Но это уже подороже, сами понимаете.

Я хотел было сказать, что беру не для похорон.Но почему-то машинально кивнул:— Спасибо, не надо.

Наверное, слишком сентиментально, слишком по-детски — встречать Лику с цветами.Но я не видел сестру столько лет. Не знал, кем она стала.Хотел подарить ей букет — по одной розе за каждый год, что мы провели не вместе.

Аэропорт, как всегда, пах металлом, кофе и чужими судьбами.Я стоял у стеклянной перегородки, попивая капучино, взятый в соседней кофейне.

Вот внуки встречают бабушку, вернувшуюся с отдыха.Вот мужчина с огромным букетом алых роз.Наверное, жену встречает… Хотя нет. Такие букеты женам не дарят.Похоже, жену с детьми он отправил в Сочи, а сам ждёт кого-то другого.Из другого города. Молодую.Познакомились, скорее всего, в интернете —там, где всё начинается с аватарки и заканчивается тишиной.

Лика появилась внезапно — как будто шагнула не с трапа самолёта, а из моего детства.

Та же походка. То же платье в горошек.Только косичек не хватает.Чемодан катится за ней, как хриплый хвост.

Мы подошли друг к другу медленно, будто боялись нарушить тишину между нами.

— Привет, — сказал я.— Привет.— Это тебе.

Я протянул ей розы. Она удивилась, но взяла.Пахли тяжело, как память.

Мы шли к машине молча. У багажника она остановилась:— Двенадцать?— Да.— Мама бы не одобрила.Я пожал плечами:— Это и не для неё.

В машине было прохладно. Я включил обогрев и радио.На волне играло что-то странно знакомое:

“Oh Lordy, trouble so hard…” — протянулось из динамиков.В ту же секунду я вспомнил: Moby. Natural Blues.

Песня тянулась, как дорога. Как то, что невозможно объяснить словами.

Лика закурила, молча глядя в окно.— Всё пытаюсь бросить, — сказала она. — Уже всё перепробовала…

— Ты скучала? — перебиваю.

В ответ — тишина, дым и голос, поющий где-то между небом и багажником:“Nobody knows my troubles but God…”