Глава вторая

«Семья — это те, кто остаётся, даже когда мир рушится.»— Чимаманда Нгози Адичи

Аэропорт остался позади — стеклянный, безликий, как аквариум: слишком много лиц и ни одного знакомого.Воздух за пределами терминала был другим. Холоднее. Суше. Осень здесь начиналась раньше — сразу под кожу.Я сжал руль крепко, обеими руками. Внутри машины было тесно и приглушенно, словно пространство сузилось. Лика смотрела в окно, где дождь и фонари размывали улицу в акварель. Между нами висела тишина — плотная, вязкая.

— Как долетела? — наконец спросил я, не отрывая взгляда от дороги.— Да, знаешь, как обычно: курица, рыба, напитки и плачущий ребёнок рядом.— А ощущения?— Представь, я последний раз была тут двенадцать лет назад. Тогда стояла, курила перед вылетом и думала: «Больше — никогда».— А вернулась.— Да… только совсем не так, как хотела.— Понимаю. Я всё ещё не могу смириться, что мамы больше нет.— Как это случилось?— Врачи не объяснили толком. Просто… сердце. Слишком быстро.— Ей было больно?— Говорят, нет. Заснула — и всё.— Хорошо, если это правда.

В этот момент радио щёлкнуло, и в салоне заиграла Dragostea Din Tei. Пластмассово-весёлый бит детства будто включил лето на полную громкость.Лика не сразу осознала, что улыбается. Сигарета дрожала в пальцах.

— Боже… — выдохнула она почти шёпотом.— Что? — я скосил на неё взгляд.— Мамина любимая. Ты помнишь?

Я хмыкнул, будто отмахнулся.— Она гоняла её по кругу всё лето.— Да… Танцевала на кухне в этом идиотском халате с клубникой... — Лика рассмеялась сквозь комок в горле. — Словно это было вчера.— И заставляла нас подпевать.— «Alo, salut, sunt eu, un haiduc…» — прошептала она, уставившись в стекло.

Музыка играла дальше — громко, нелепо, будто вытаскивала наружу то, чего больше нет.Она стряхнула пепел в окно. Молча. И впервые за всё это время дышала чуть легче.

— А помнишь, как мама заставляла нас натирать ковры уксусом?— О, ещё как. А потом говорила, что «запах уюта» — это когда щиплет глаза.— И что настоящий уют — он должен слегка вонять.— Да. Потому что стерильно — значит холодно, а уксус — по-домашнему.— А потом весь подъезд провонял этим «уютом», и даже соседский кот сбежал.— Она бы сейчас хохотала, если бы нас услышала, — сказала Лика, смахнув слезу.— Может, и смеётся, — сказал я, не оборачиваясь. — Только молча.— Типа сидит где-нибудь там и думает: «Наконец-то помирились, идиоты».— Это на неё похоже.

Я замолчал на пару секунд, потом продолжил, глядя вперёд:— Знаешь… а она ведь простила тебя.Лика повернулась:— Что?— Я серьёзно. Просто не знал, когда сказать. Но она всё равно ждала. Даже когда ты молчала. Даже когда ей было больно.— Откуда ты это знаешь?— У неё в ящике лежат твои письма. Даже короткие. Она перечитывала их — часто.— Но это же было давно…— Не важно. Это была её ниточка. Она писала тебе — в тетрадь, в черновики. Там — даты, твоё имя, обрывки фраз...— Правда?..— Так она говорила с тобой. Даже если в пустоту. Это и было её прощение.— А ты? — тихо спросила Лика.Я выдохнул.— Злился. Но это другое. Ты — моя сестра.Я посмотрел на неё — впервые за всю дорогу.— И другой у меня не будет.

Слёзы подступали, но она только кивнула.Снаружи город казался уставшим: листья путались в колёсах, лавки пустовали, а на подоконниках стояли банки с маринованным летом.— Знаешь, — прошептала она, — а я будто никуда и не уезжала. Только мамы нет. А всё остальное… просто ждало.

Мы проехали мимо школы, где учились. Облупленные стены, серый забор, кленовый лист, прилипший к стеклу.

Лика машинально провела пальцем по колену — как раньше под партой.

— Скоро приедем, — сказал я и включил фары. — Совсем стемнело.

Осень ложилась на город, как плед — не чтобы вылечить, а чтобы хотя бы согреть. Хоть немного.