Глава 39 «Мир Мечты»

Его первые годы текли в сумраке адских коридоров, меж Мглой и хаосом пространства. Вся жизнь юного Бога походила на черное полотно: ни радостных мазков, ни ярких пятен. Лишь бесконечная череда чужих приказов и жгучая уверенность, что он — всего лишь отцовское орудие. Он почти не ведал детских забав. Его окружали лишь жесткие речи отца, готовившего сына к жертве.

Эридан сидел в кресле, обитом зеленым бархатом, и болтал ногами, не доставая до пола. Отец расположился напротив. Мгла его тела текла и развевалась узорами, на которые мальчик постоянно отвлекался.

— Эридан! — прикрикнул Норт.

Ребенок вздрогнул, поймав взгляд отца.

— О чем я только что говорил?

— О Матери и о моем предназначении, — пискнул Бог.

— Верно. И коли встретишь ты ее... Волосы ее будут цвета девственной крови, цвета зарева над полем битвы, алоцвета, распустившегося в мертвом саду... Тогда ты узнаешь ее. И коли потребуется — отдашь жизнь, чтобы начать ее вновь. Тогда у нас у всех будет еще один шанс.

— Но зачем? Я ее даже не помню... — Эридан зевнул и сонно захлопал глазами.

— Этот цикл не удался. Нужно попробовать еще раз. В тебе заключена Мгла. Если снова случится Небесная Битва — без Матери я не смогу воздвигнуть этот мир. Я не в силах создать вас вновь.

— Но мне страшно, отец!

— Не волнуйся, ты не умрешь совсем. Ты родишься заново, пусть и лишишься памяти.

— Но разве это буду я?! — Эридан раздраженно ударил ботинком по ножке стола.

Нортон поднялся и с грохотом обрушил ладони на стол. Мальчик вжался в кресло, испуганно вздрогнув.

— Мне пришлось убить вашу мать! Она лишилась разума и пыталась погубить меня и вас! Ты не должен задавать таких вопросов!

— Простите, отец... — Эрид виновато опустил голову. — Но вы ведь бессмертны? Разве можно убить бессмертного?

— Бессмертие — понятие растяжимое. Для смертных мои силы кажутся вечными. Но не для Высших. Я лишь прохожу цикл дольше иных. Творец может рассеять Творца, ведь все вокруг — Мгла.

— Мгла?

— Да. Ты, я, твои брат с сестрой — все есть Мгла. Мы просто перетекаем из одного состояния в другое.

— Значит, смерти нет? Я не умру?

— Верно.

— Но я не хочу становиться частью чего-то другого!

Нортон крепко схватил сына за щеки, больно надавливая на них пальцами.

— Слушай меня. Чтобы я снова встретил ее, ты должен позволить запечатать меня. Я буду Мессией. Не позволь тронуть мою голову. И не смей касаться Иви и Мирана.

— Кто это?

— Ты поймешь. Его именем названо светило.

— Зачем?

— Иви просила меня об этом. Но не в том суть! — он встряхнул сына, возвращая его к главному. — Ты сделаешь все, как я велю. Вы уйдете на Небеса. Будешь слушать брата и сестру. Исполняй все, что они скажут, кроме того, что запретил я. Они не должны знать правду. Только ты. Ты избранный, Эридан. Ты особенный, и оттого ноша твоя тяжка. Гордись этим!

Эридан тихо всхлипнул.

— Папа, мне больно...

— Ты отдашь карту Мирану, — продолжал давить Нортон. — Можешь передать через ангела — мне плевать. Ее должны украсть эльфы. С того момента ты сделаешь все, чтобы отвлечь брата и сестру от меня-Мессии. Голову должна распечатать Мать, — он приблизился к его лицу, пронзая взглядом. — Так мы встретимся и я еще раз попробую подарить вам всем идеальный мир. Если появятся демоны — отдашь Сатане силы, что я тебе передам, прежде чем уйти в цикл. Сатана — это демон, который правит в Аду. Ты найдешь нужного и отправишь его сюда. Он будет ждать моего появления, чтобы воскресить и вернуть меня к жизни.

— Я не хочу чтобы ты уходил! Не хочу ничего делать! Не буду! — Эридан выскользнул из кресла, прополз под столом и умчался прочь, хлопнув дверью.

Горячие слезы текли по черным щекам. Ежедневные поучения мучили его и внушали страх. И все же он любил отца. Тот не всегда выказывал строгость, но словно лишался рассудка, когда речь заходила о покойной матушке. В редкие дни родитель бывал ласков, но нежность порой сменялась ненавистью. Не внемля плачу сына, он не раз причинял ему боль.

В то же время Эридан хотел помочь отцу, а больше всего — увидеть матушку, из-за которой все это началось. Изо дня в день Эридан заучивал план грядущих событий, учил, что делать, если будущее отклонится. Мысль о том, что до конца дней придется обманывать брата с сестрой, тяготила его.

Однако отец был прав в своих убеждениях: Эквилитас и Фалкир казались слишком легкомысленными и негодными к тому, что им предстояло. Они играли с ангелами в Райском Саду, плели венки и ничем более не интересовались. Потому он и должен был взять на себя ответственность, руководить всем из тени, пусть даже те будут думать, что это их собственный выбор. На деле же все они станут делать лишь то, что он сам им позволит.

Эридан свернул в коридор. Навстречу ему несся Фалкир, а следом за ним Эквилитас. Разрушитель быстро вытер слезы, но Светлый Бог грубо толкнул его в плечо и показал язык.

— Не стой на дороге, плакса!

Эквилитас лишь бросила сочувственный взгляд, устремляясь за братом.

Гордо вскинув подбородок, Эрид отряхнул плечо, точно к нему прикоснулся мусор. Фалкир вечно раздражал своим взрывным нравом и тем, как все вокруг него полыхало огнем от малейшего гнева. Мальчику было неясно, за что отец любил его — со слов родителя, Фалкир был похож на матушку.

Эквилитас же недоставало стойкости. Она вечно металась от одного к другому, не имея своего мнения. Внимания ей доставалось меньше всего. Она должна была быть равновесием меж братьями и единственная справлялась со своей ролью: когда Фал и Эрид сходились в схватке, она утешала каждого, пусть и чаще проводила время с первым. Тот вечно брал на себя роль главного, пользуясь тем, что родился раньше остальных на пару минут.

Эридан же был слишком мягкосердечным для роли Разрушителя. Будь у него душа — он мог бы касаться Нитей. Лишенный ее, он не имел такой власти и злился, что был столь похож на отца и одновременно столь отличен от него.

Так и вышло, что Созидатель в меру вспыльчивости своей стал разрушать, Эквилитас утратила равновесие, а Эридан мечтал о созидании — о том, что вовек не будет ему подвластно.

✧✧✧

— Отец, а почему мы такие разные? — спросил Эридан, уже будучи подростком и сидя подле Норта в Чистилище.

— Ты забрал в себя Мглу. Фалкир — Свет. Эквилитас — больше света и немного Мглы.

— А как так вышло? — не унимался он.

— В одном из воплощений я даровал тебе часть своих сил, чтобы ты стал моим бессмертным приемником.

— Почему именно я?

— В других циклах твои брат и сестра теряли рассудок, — ответил тот, сплетая Нити дымчатыми пальцами.

— А как же они? Я не хочу жить вечно без них!

— Для них я создам источник из душ.

Эридан помедлил, глядя на безупречно белые огоньки, витающие в темноте.

— Отец, а почему вы не похожи на нас?

Норт перестал плести Нити, задержав взгляд на сыне.

— Фалу и Эквил нельзя знать, как я выгляжу. Иначе они могут помешать исполнению твоей роли.

— А мне можно? — Эридан спросил с надеждой в голосе.

Тот день он запомнил надолго. Отец явился ему в истинном облике. Кожа его была такой же белой, как у Эквилитас. Черные локоны собраны в хвост, глаза цвета пламени, исполненные тоски и вместе с тем безумия, смотрели прямо в душу. Этот миг Разрушитель унес с собой навсегда и нередко возвращался к нему мыслями перед сном.

Шли годы, и Отец перенес Райский Сад на поверхность. Ангелы вместе с Триедиными наслаждались жизнью, но покой быстро приелся. Тогда родились песни и празднества. Нортон воздвиг для детей Источник Жизни, напитав его силой тысяч душ. Трое детей превратились в прекрасных юношей и деву. Эквилитас обрела черты матери: округлость щек и мягкость стана. Фалкир стал статным воином и часто забавлял ангелов огненными представлениями. Эридан же неизменно держался подле Отца. Он более не противился. Величие замысла открылось ему. Юноша проникся учениями родителя и узнал его ближе, чем кто-либо иной.

Когда Нортон сидел на холме, наблюдая за Благословенным Сбором, к нему подошел Эридан.

— Отец, нужно населить этот мир разными тварями! Посмотри, как он пуст!

— Различия сеют раздор. Но в разнообразии — своя красота. Чтобы полюбить далекого, нужно отказаться от собственных убеждений, а люди этого не умеют.

Тогда Эридан возразил, присаживаясь подле Нортона:

— Но ты говорил, что прежде было много разных рас. Я хочу увидеть этот мир, хочу полюбить кого-то другого, как ты любил Мать.

Нортон долго колебался, страшась повторить прежние ошибки. И все же он населил землю тварями, придав им древние облики. Эридан и Эквилитас вскоре разочаровались: смертные оказались не так прекрасны, как они думали. Поначалу Богам нравилось жить среди них, но люди умирали слишком быстро и оказались жестоки. Даже зная истинную цену жизни, некоторые были столь злы, что отнимали ее у ближних.

Когда Триединые думали, что хуже быть не может и пришли за советом к Отцу — его нигде не оказалось. Дети не нашли его ни в Аду, где он прежде вершил цикл рождения и смерти, ни в Райском Саду, ни в селениях смертных. Отец ушел, оставив на плечах детей бремя целого мира.

Тогда пришел черед Эридана. Исполняя наказ, он поднес брату и сестре Аэлорию. Смертные плодились и множились, все чаще отвращаясь от своих Богов. Было решено оставить землю. Фалкир воздвиг Город Света, и, собрав всех ангелов, Триединые ушли на Небеса. Смертные не могли более жить подле святых.

Так Нортон в новом воплощении узнал от Эридана все. Пока длился рассказ, он не находил себе места: заливался слезами и впивался пальцами в волосы. Как мог он быть столь жестоким? Как посмел возложить на собственных детей подобное бремя? Почему оставил их на произвол судьбы?

Он глядел на живого, взрослого сына и не смел открыть ему всей правды — любое вмешательство в прошлое грозило бедой. Он даже не знал, как повлияет на мир сама их встреча.

Норту нестерпимо хотелось обнять Темного бога. Он видел в нем лишь глубоко несчастное дитя. Триединые более не казались ему жестокими тиранами. Все, что он знал и все, что рассказывал Сатана, оказалось лишь ложью или прикрасой. Пусть дети и переписывали его наставления, но они лишь пытались поступить правильно. Он и сам совершил множество ошибок: собственный народ распял его. Мог ли он винить сыновей и дочь за то, что они не удержали власть, будучи брошенными детьми?

— Спасибо, Эридан. Никому не рассказывай, что видел меня. Я не должен был здесь явиться. Бесконечно прошу прощения за всю ту боль, что причинил тебе в прошлом, и искренне благодарю за стойкость. Обещаю: в следующей жизни ты не узнаешь страданий.

«Я завершу этот цикл», — подумал он, растворяясь в слоях бытия прежде, чем Эридан успел издать хоть возглас.

Наверняка у сына осталось множество вопросов, наверняка он жаждал долгого разговора, но Норт не мог более медлить.

Найти Ад не составило труда. Пройдя по Мировой Нити чуть вперед во времени, Нортон обнаружил Сатану в его кабинете. Эльзара ютилась у него на коленях. Не желая медлить, Творец явился прямо перед ними; демоница испуганно взвизгнула и вскочила с места.

— Почему ты не пускаешь Мессию в цикл? Зачем вырвал листы из книг и скрываешь правду? — бросил Нортон вопросы в лоб.

Сатана внимательно осмотрел его, поднялся и неспешно обошел незваного гостя. Эльзара исчезла за дверями.

— Так это о тебе толковал Эридан? — он замер, потирая подбородок. — Рановато ты. Да и на вид будто живой...

— Планы изменились. Отвечай, пока я тебе не врезал, — Нортон угрожающе поднес кулак к его носу.

— Я бессмертен.

— Я тоже. Будем метелить друг друга, пока не надоест.

— Ладно, ладно. Все расскажу, — Сатана рассмеялся и, изящно качнув хвостом, оперся плечом о стеллаж.

Молодой Сатана разительно отличался от того, каким его помнил Норт. Он был свеж, улыбчив и весел. От него приятно пахло кордезиями, а распущенные волосы выглядели растрепанными после ласк Эльзары.

— Я не против цикла. Зачем его прерывать? — Сатана открыто и искренне взглянул на Нортона.

— Как это? Ты ведь скрывал от меня истину! Я пришел из будущего, и там ты... Неужели разговор с Эриданом так все изменил? — Нортон в ужасе опустился на край стола.

— Ты изменил прошлое?

Норт едва заметно кивнул.

— Плохо дело. Нить реальности станет другой. То, что я не желаю конца цикла — это плохо?

— Да.

Норт лихорадочно искал выход. Если оставить все как есть, будущее станет непредсказуемым. Он не нашел ничего лучше, чем убедить Сатану: цикл должен быть прерван. Он говорил о страданиях детей, которые после перерождения становились орудием; говорил об ангелах и Городе Света. О том, что их Вселенная неправильна и так продолжаться не может. Но добраться до первопричины Создатель не мог: тайны рождения Мессии и Творцов растворились в бесчисленных реальностях.

— Значит, я помогу тебе остановить это, — Сатана пожал плечами.

— Так просто? — Норт недоверчиво прищурился.

— Если это избавит мир от мук — почему нет? Идем в библиотеку. Вырвешь страницы, что могут тебе помешать в будущем.

Пока они шли, Нортона осенило: что, если Сатана изначально и не замышлял зла? Что, если сам Норт стал причиной всего? Именно его приход сюда и попытка оборвать круг заставили тайну скрываться от него в будущем.

В библиотеке они долго перебирали тома. Подавляя слезы, он нещадно вырывал листы. Нортон указывал на все, что подлежало уничтожению. Порой приходилось растворять Мглой целые книги, которые он видел впервые: в них хранились записи о нем как об Отце и о его жизни с Триедиными.

— Как будет время — взгляни на нашу Мировую Нить. Ты поймешь, почему я так решил, — произнес Норт, уничтожая последнюю книгу и оглядывая опустевшие стеллажи.

— Обязательно, — Сатана протянул ему руку, и Нортон крепко ее пожал.

— А еще... — Норт заметно замялся. — Стань мне отцом. Будучи ребенком я буду счастлив этому.

Дьявол удивленно вскинул бровь, но все же кивнул.

— Думаешь, идеальный мир — недостижимая мечта? — Сатана принялся собирать разбросанные книги в стопку.

— Из цикла в цикл я гнался за мечтой, но к чему она меня привела? Стоит ли она миллионов лет повторений одного и того же сценария? Не могу поверить, что я — единственный виновник всего случившегося.

— Почему ты винишь себя?

— Это ведь я сотворил.

— Твои прошлые воплощения, — поправил Сатана.

— Но они — это я.

— Ты так думаешь?

Нортон промолчал.

— Что делает тебя тобой, Норт? — Сатана положил руку ему на плечо.

— Душа, память, опыт, — перечислил Создатель.

— А по отдельности? Это все еще ты? Тот самый, что стоит сейчас здесь?

Норт понял, к чему клонит собеседник.

— Спасибо, что пытаешься утешить. Быть может, ты и прав.

— Главное, что теперь ты исправишь ошибки.

— Могу я просить еще кое о чем?

— Да, — отозвался Сатана.

— Помоги мне добыть Чашу, которую украдет Светлый Владыка Ксавьер. Он передаст ее моему деду. Я буду на Небесах. Если ты поможешь, я буду уверен, что все пойдет верным путем.

Он заколебался и нехотя добавил:

— И внуши мне что Боги — это зло.

Убедившись, что все завершено, Нортон вернулся к Гвиневре. Для нее не прошло и минуты.

— Ты узнал? — с надеждой спросила она.

Норт не знал, как подступиться к правде. Вывалить все прямо сейчас? Признаться, что он — виновник их бед?

— Алоцвет мой... Мне нужно кое-что сказать. Я повинен перед всем миром.

Он поведал ей, как в прошлом воплощении растворил ее Мглой, как использовал собственных детей, став ничем не лучше Энгеля, и как теперь жаждет покончить с этим. Гвиневра слушала молча, прижимая к себе младенцев. По ее лицу нельзя было прочесть ни мысли, и Норт замер в ожидании ответа.

— Это тяжело принять, Норт, — честно призналась она. — Но я смогу, — добавила Создательница, увидев отчаяние в его глазах.

— Я хочу взрастить наших детей как людей, а не Богов, — горячо выпалил он. — Я не стану создавать Источник жизни, не стану жертвовать детьми ради эгоистичного желания быть с тобой. Я найду способ разорвать круг. Но если... если ты захочешь уничтожить меня, я это заслужил.

— Взгляни на них, — Гвиневра указала на детей. — Им нужен отец. А мне нужен супруг.

— Ты примешь меня?.. — голос его задрожал от слез.

Она помедлила, но кивнула.

— Все мы грешны. И я тоже. Я ведь была с тобой из цикла в цикл, могла на что-то повлиять. Но я малодушно думала лишь о себе.

— Алоцвет... — выдохнул Норт, опускаясь подле нее. — Я так люблю тебя.

— И я люблю тебя, — она прильнула к мужу вместе с детьми.

— Думала, как назовем третьего? — спросил он.

— Может, Фалкир?

Так потекла иная жизнь. Гвиневра и Нортон растили Триединых как простых детей. Когда смертные покинули свой мир, Норт перенес Райский Сад на поверхность. Он отринул мечту о месте без боли, отказался от очищения душ. Ибо что останется от существа, если лишить его памяти и сути? Если он поступит так с душами Иветты и Аспидиона — будет ли им дорог этот мир, когда они перестанут быть собой?

Райские Сады наполнили всевозможные твари, которых только помнил Нортон. Кости и прах технологий поглотила земля, а руины прежних городов он стер. Теперь землю населяли разные народы. Он смотрел, как его дети растут среди эльфов и людей, демонов, дворфов, ангелов и фей. Видел, как они ласкают лесных зверей, как ловят рыбу и жарят ее на костре под звуки песен.

Светилам он оставил прежние имена, исполняя просьбу Иветты из прошлого оплощения. Он надеялся, что она прожила свои последние века так, как желала сама. Норт не стал искать ее душу и не вмешивался в ход судьбы. Он не просил Гвин и сам не сплетал их Нити вновь, даруя близким покой и право на собственный путь.

И пусть этот мир был жесток, в этой жестокости таилась красота. Нет смысла противиться боли и избегать ее, коли она — неотъемлемая часть всего сущего. Все в мире рождалось и умирало в муках. Одни жили лишь потому, что причиняли страдания другим, лишая жизни ради пропитания. Травоядные губили растения, хищники терзали плоть, и в этом бесконечном круговороте не было зла.

Смерть питала жизнь, а тлен становился почвой для новых всходов. Без тьмы никто не оценил бы сияния стелл, без горечи утраты не познал бы ценности любви. Жизнь стоила того, чтобы за нее бороться, именно потому, что она могла оборваться. Приняв несовершенство мира, Нортон наконец обрел покой, которого не давали ему тысячи лет божественного всемогущества.

Осталась лишь одна задача — понять, как прервать временную петлю. Предстояло сделать этот цикл последним, дабы избежать повторения прежних ошибок. Нортон мечтал оставить мир, сохранив процесс рождения и смерти, но лишив его надзора Творцов, Богов и Сатаны. Пусть смертные сами решают, как им жить дальше. И в этом решении не было ненависти или разочарования, побуждавших его прежде бросить свое творение. Напротив, им двигала лишь любовь — та высшая милость, что дарует право на свободу и подлинную жизнь.

Их дети уже достаточно окрепли. Триединые возмужали, обрели мудрость и силу, более не нуждаясь в родительской опеке. Нортон знал: что бы ни сталось в пути, его сыновья и дочь выстоят. Оставив прошлое и не страшась бездны, он и Гвиневра шагнули за пределы познанного — туда, где рождается сама вечность. Они уходили в слои без гарантий, готовые пожертвовать рассудком ради единого шанса даровать миру свободу от вечного круга.