Эпилог

Пространство выворачивало само себя наизнанку, теряя привычные оси и направления. Звук утрачивал форму и воспринимался не слухом, а всем телом. Свет больше не был бесплотным — он сгущался, ложился слоями и вел себя как материя. В этом хаосе, где рассудок захлебывался кровавой пеной, оставалась одна незыблемая точка. Их руки. Пока ладони были сплетены и пальцы Гвиневры сжимали пальцы Нортона, они оставались опорой друг для друга.

Они ступали по изменчивому пространству. Оно то затвердевало под ногами, то аморфно рассыпалось, грозя поглотить странников. Их манил голос, сотрясающий саму ткань бытия вибрациями, до боли знакомыми Нортону. Так звучала магия, тот самый гул, что он некогда ощущал от душ, от сражений мечами из Мглы или защитных барьеров. Но здесь звук становился все громче, превращаясь в дребезжание.

Тела Норта и Гвин начали меняться и искажаться, утрачивая привычную трехмерность. Они перестали ощущать плоть, сливаясь с окружением. Пространство вокруг них заламывалось под невозможными углами. Они видели цвета, не имеющие названий, и формы, которые невозможно было удержать в сознании.

Дребезжание обратилось в благостные переливы. Ощущение собственного «я» истончалось, уступая место сопричастности Нечто. Все вокруг засияло мириадами искр, каждая из которых была Вселенной со своими законами и правилами. Рассмотреть их как следует они не успели — пространство схлопнулось. Переливы магии достигли апогея. Норт и Гвиневра остановили путь, замерев в пустоте, заполненной неисчисляемым количеством душ.

Чем дольше Мать и Отец вглядывались в души, тем более жуткими они казались. На миг оба пожелали вернуться домой, устрашившись неизвестного, и когда Создатель стиснул руку Создательницы крепче, разверзлось око Нечто, а души оказались малыми очами.

Понимание открылось Нортону и Гвиневре: они сами были частью великого замысла. Перед ними распростерлось Эйн-Соф — Божественная Беспредельность, Мгла, Нечто, лишенное лика и очертаний. Исток всего сущего. Из него вышли Яхве, Элохим, Брахма, Вишну, Шива, Зевс, Один, Ра, Ахурамазда. Все эти имена и сущности были познаны странниками в единый, ослепительный миг. Так же, мгновенно, им открылся и смысл бытия.

Нечто не говорило с ними привычными словами, у него не было рта. Но его можно было понять и так, через сопричастность. Все они — Боги и смертные, миры и пустоты — были лишь частью Нечто. Они использовали эту первородную ткань, чтобы колдовать и творить; они вдыхали ее, чтобы жить; они питались ею; рождались из Нечто и неизменно уходили обратно в его бездонные объятия.

В этом мире не существовало истинных путей или ложных ответов. Все их былые терзания и волнения обратились в прах пред величием Божественной Беспредельности. Боль и страдания были лишь биологическими процессами, сигнализирующими о разрушении материи ради ее сохранения. Бояться их было бессмысленно. Столь же тщетными оказались попытки создать идеальный мир: совершенство ограничено смертным разумом, Эйн-Соф же не знало границ.

То, что открыло им Первоначало, невозможно было облечь в слова. Нечто познавало себя через мириады душ и напластования реальностей. Циклы в мире Нортона были для него бесценным опытом, и этот круг стал последним — Норт и Гвин исчерпали все возможные вероятности в своем мире. Их желание оборвать цикл было исполнено. Потому Эйн-Соф призывало их к себе.

— Не важно, сколько минует веков, сколько миров мы увидим и кем или чем станем, — шептал Нортон. — Я верю, что наши частицы будут сталкиваться вновь и вновь, покуда мы не узнаем друг друга. Верю, что мы еще не раз встретимся, как встречались всегда.

— Если душа — лишь око Нечто, — отозвалась она, и голос ее дрогнул, — я всегда буду искать тебя взглядом. Пусть мы станем пылью, пеплом или пением ветра — я узнаю мелодию твоей души среди миллиардов. Мы не исчезнем, Норт. Мы просто вернемся домой, чтобы начать все сначала.

Они переглянулись, в последний раз касаясь друг друга. Пламенные глаза встретились с зелеными. В этом бесконечном Тарнэйре миров им посчастливилось найти друг друга и вместе завершить путь. Нортон прикоснулся к устам Гвиневры. В этом прощальном поцелуе смешалось все: горечь вековой тоски и сладость обретенного покоя, нежность плоти и холод вечности. На миг они замерли, единые в своем чувстве, прежде чем стать частью великого Нечто, чтобы однажды встретиться вновь — уже в другой Вселенной.