Глава 37 «Венец Кордезий»

Он сам возлег на крест, устремив взгляд на свинцовые тучи. Надзиратель, сжимая тяжелый молот, извлек из кармана пальто длинные гвозди. Приставив острие к ладони Мессии, он с силой обрушил удар по шляпке — металл с хрустом вошел в дерево, пронзая плоть. Та же участь постигла вторую руку. Нортон до боли стиснул зубы — лицо его исказилось в мучительной гримасе, но он твердо вознамерился не проронить ни звука. Лишь когда сталь пробила кости ног, из его уст невольно сорвался полный страдания стон.

— Королю подобает корона! — язвительно выкрикнул Хостиан.

Ему подали сплетенный из кордезии венец. Острые шипы впились глубоко под кожу, и черная кровь застлала взор Мессии. В тот краткий миг, когда Светлый Владыка коснулся его, демон собрал остаток сил. Владыка тотчас растворился Мглой: Норт не мог дозволить ему править Экссолиумом.

Толпа тотчас взревела в неистовстве. Крест рывком воздвигли, и вся тяжесть тела пала на пригвожденные конечности. Чернота струилась по запястьям, омывала ребра и бедра, крупными каплями падая со ступней на белый снег.

Он вновь возвел глаза к небу — начиналась пурга. Снежинки бурно кружились, исполняя прощальный танец для Мессии.

Град камней и ледяных комьев обрушился на него с новой силой. Твердые снежки били по открытым ранам. Становилось холодно. Невыносимо холодно. Горячие слезы потекли из глаз, но тут же застыли на щеках. Нортона забила мелкая дрожь. Толпа что-то яростно кричала, люди тыкали в него пальцами, но лица и голоса уже смешались для него в один безумный водоворот.

Один из мужчин поднес раскаленные вилы к самому его лицу. Демона пронзил настоящий, животный ужас. Тошнотворный запах собственных выжигаемых глаз стал последним, что он запомнил перед тем, как мир погрузился во мрак.

Иногда лишь утратив зрение, начинаешь видеть. Именно в этом ослеплении Норт и прозрел, осознав, что человечество грешно с рождения: самая невинная кроха топчет насекомых, размазывая их в кашу под ступней; старики топят ненужных ноцифексов или керберусов в реке, а потом миловидно суют конфеты внукам; мужья, что вчера ласкали жен, сегодня плюют в лицо спасителю, измываясь над его плотью.

Жестокость — не изъян, а суть людской породы: глупость, страх перед судом и жажда раствориться в большинстве. Даже самый праведный человек носит в себе порочные помыслы. А тот, кто мнит себя отдельным и непохожим, нередко лишь примыкает к другому кругу общества. Отвергая один порядок ради другого, человек всего лишь прикрывает утонченный нарциссизм стремлением к уникальности.

Демоны и ангелы, эльфы и дворфы, боги, горгоны и люди — все они принадлежали одному виду, сколь бы ни различались расами. Самым отвратительным для Нортона оказалось осознание того, что он сам был частью этой жестокости, ибо его руки также были запятнаны кровью, разум — изъеден пороком, а стремление изменить мир являлось следствием насилия, пережитого в детстве.

Он позволил телу обмякнуть, вводя толпу в заблуждение, будто он мертв. Норт отделил свою сущность, погружаясь в слои бытия — оболочка останется смертным на потеху. В Аду он сотворит себе тело вновь, пусть и возвращение в старое всегда было проще. К новому приходилось привязывать душу заклинанием, но Мессия был готов заплатить эту цену.

Возвратившись в Ад, он застал Гвиневру на прежнем месте — с его ухода не минуло и часа.

— Что с тобой? — недоуменно спросила она, не в силах найти очевидных отличий от прежнего Нортона. Но все же что-то отличалось: кожа его казалась бледнее, тоньше, и сам он выглядел ненастоящим.

— Это эфемерное тело. Мое осталось там. Нужно новое создать, — он взял ее под руку и повел по дворцу. — Я убил Хостиана. Если Экссолиум не достался мне, то не достанется и ему.

Послышался облегченный выдох. Гвиневра не спускала с него настороженного взгляда, не желая давить расспросами.

— Наверное, плохо так говорить, но... какое счастье.

— Нет гарантии, что к власти не придет другой мерзавец, — он свернул в одну из дверей, за которой потолок оказался полом.

Гвиневра, опасливо ступая по черной дымке и разглядывая диванчик, стоящий на потолке, прижалась ближе к супругу.

— Знаю, но все же приятно, когда такие, как он, получают по заслугам.

— Ты права, — он сделал еще несколько поворотов, перешел через слои реальности и вынырнул в своих покоях.

Эльфийка осмотрела черные стены, камин, отсутствие окон. Постель была заправлена багровым шелком. У стены стоял деревянный письменный стол с механическими часами, отсчитывающими дату и время. Рядом стояла лампа с маленьким светящимся шаром под стеклом. В углу — массивный гардеробный шкаф.

— Мрачно тут. Пусто. А еще я уже потерялась в этих переходах, — она устало плюхнулась на постель.

Норт присел рядом, уложив локти на колени и закрыв опущенную голову кистями рук. Мысли роились. Что станет со смертными, если он просто покинет их? Вечно быть их слугой и сортировать души после того, как они неблагодарно расправились с ним?

— Милый, может, расскажешь, что там произошло? — осторожно поинтересовалась Гвин и положила ладонь на его бедро.

— Меня распяли, — отрезал Норт. — Выжгли глаза. Закидали камнями. Венок из кордезии на голову надели. Отхлестали... — он затих, устав перечислять.

Остроконечные уши Гвиневры дрогнули и жалостно повисли, брови изломились в сострадании. Она притянула возлюбленного к себе, заставляя его голову опуститься ей на грудь, пока тот продолжал сверлить пустоту взглядом. Слов утешения не нашлось — да и чем исцелить того, кого только что распяли на кресте?

— Теперь все кончено? — робко прошептала она, приглаживая его черные локоны.

— Мне велено во веки веков хранить души смертных... — с дрожью в голосе отозвался Норт.

— Так брось их, — предложила Гвиневра.

Норт чуть приподнялся, внимательно вглядываясь в изумрудные глаза супруги, пытаясь понять, не шутит ли она Но лицо ее стало сурово, взгляд запылал праведной ненавистью к роду людскому, что столь гнусно надругался над ее мужем.

— Но тогда они перестанут рождаться! — возмутился демон, хмуря брови. — Если души не вернутся в мир, они... они перестанут рождаться...

Он замолчал, и на его лице, застывшем в гримасе осознания, медленно проступил отблеск надежды.

— Милосердное забвение, — выдохнула она, нависнув над ним и закусив губу. — Коли они не позволили тебе быть Темным Владыкой, стань Владыкой забвения.

— Мне нужно подумать, — отрезал он, заставляя себя отвернуться, чтобы не поддаться манящему и молящему взору Гвин. — Я не вправе в одиночку решать участь целого мира.

«Если только я не являюсь его Отцом», — пронеслась в голове пугающая мысль.

— Вовсе не обязательно оставлять мироздание пустым, — мечтательно ворковала эльфийка, приблизив свои губы к его уху. — Ты ведь творец, Норт. Ты можешь создавать. Мы можем взрастить свой собственный, безупречный мир.

Норт энергично поднялся на подушках и взял ее за подбородок, заставляя встретиться взглядами.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — протараторил он на одном дыхании.

Мессия говорил без умолку. Рассказывал о Матери и Отце. О том, что он сам быть может Создатель. О том, что Боги и ангелы — лишь творения. Он вещал о множестве миров и о Вселенной — обо всем, что поведал ему Сатана и что сам вспомнил, коснувшись Мировой Нити. Выражение лица Гвиневры менялось: от изумления к глубокой озадаченности. Ей, не проживавшей этот опыт лично, было легче принять истину из чужих уст.

— К чертям смертных, — выдохнула Гвин, пытаясь осознать масштаб услышанного.

— Но как мне сотворить чистый мир? Все души грешны...

— И их нельзя очистить? — она напряженно замерла на постели, скрестив руки на груди.

— Можно, — Норт вспомнил уроки Сатаны. — А еще стоит оборвать все Нити Судьбы и сплести их заново, чтобы начать новую историю. Если ты готова — я научу тебя. Нити станут твоей заботой, а души и создание мира — моей. Нужно лишь дождаться, когда все смертные вымрут.

С каждым словом Норт все сильнее проникался азартом. Если Гвиневра сумеет обуздать Нити — она станет полноправной Матерью. А если она не сможет — он был готов передать ей часть могущества Сатаны, чтобы править бок о бок. У Мессии перехватывало дух от масштаба возможностей, открывавшихся перед ними.

— А я сумею? Разве не только Сатана властен над ними? — Гвиневра недоверчиво прищурилась.

— Если ты Мать — получится, — оживленно убеждал Нортон. — Сан рассказывал мне о Богине, что прежде сплетала Нити. Видимо речь о Матери.

— В академии нам читали легенды о ней, — Гвиневра задумчиво засмотрелась на крошечную световую сферу, дрожавшую под стеклом фонаря. — Она пыталась отыскать возлюбленного в других воплощениях.

— Ты закончила академию? — Норт удивленно приподнял брови. — Ты не говорила об этом.

— А ты думал, откуда я знаю наставника? — она негромко рассмеялась. — После пожара в Сильваниуме мои способности случайно заметили, когда на улицах я развлекала приезжих магией. Наставник приютил меня и помог стать на путь Верховной Магессы, а для этого печать от академии обязательна.

— Просто ты не рассказывала о Робуре, а уроки Сола значительно отличались от твоих...

— Просто это было слишком давно. У нас была другая система обучения, — кончики ее ушей вспыхнули от смущения.

— Когда ты в последний раз отмечала День явления?

Она засопела.

— Ну же, ты никогда не делилась этим. Почему? — он был рад возможности сменить тему.

— Мне немного за сто пятьдесят.

— Ты старше меня почти на сотню, — изумленно пробубнил Мессия.

— Потому я и молчала, думала, ты сам со временем догадаешься! — она обиженно надулась и отвернулась. — Это проблема?..

— Вовсе нет, алоцвет, — он ласково улыбнулся, повернув ее к себе за раздутые щеки. — К тому же в пустоте и других мирах я провел очень много времени. Наверняка теперь я намного старше тебя.

Прокашлявшись, он поспешил вернуться к прежнему разговору, чтобы больше не смущать Гвин:

— Думаешь, это не слишком жестоко — обречь людей на забвение?

— Забвение — самое милосердное из того, что ты мог сотворить с ними после предательства, — все еще смятенно пробормотала Гвин. — Триединые насылали бедствия, но ты не уподобился им.

— Ты думаешь? — он все еще колебался. — Может, вернуться позже? Попробовать еще раз?

— Уйдет слишком много времени. Нужно, чтобы о тебе забыли все. Чтобы остались лишь смутные пророчества. Проще и быстрее создать новый мир.

Некоторое время они сидели в безмолвии. Нортон взвешивал все «за» и «против». Чтобы люди перестали сеять боль, их души следовало очистить, но чистые души были у ангелов. Не было ли высшим благом вернуть единую расу, способную понимать друг друга и ценить жизнь? Он мог бы отыскать души Мари и Иви, даже Миран смог бы обрести чистоту. Подарить им мир, которого они достойны, избавить от вечного страха и дать шанс наслаждаться бытием, а не мучиться в нем.

Он вновь взглянул на супругу. Пусть правда и пошатнула ее, она все еще была рядом — его гордая эльфийка, предложившая эту жестокую, но спасительную для всех миссию.

✧✧✧

Обида на человечество оказалась сильнее чувства правильности, и когда Нортон, наконец, перестал сомневаться — принял предложение Гвиневры. Он начал обучать ее обращению с Нитями и перемещению между слоями. Его подход к обучению был мягким и оттого долгим — он не мог бросить возлюбленную в пустоту так, как Сатана поступил с ним.

Потому Гвиневра, шаг за шагом, едва научилась преодолевать самые первые, тонкие слои бытия. Отыскать Нити ей все никак не удавалось — Норт стал усердно изучать писания, готовясь к передаче сил Сатаны, не забывая, впрочем, и о собственных экспериментах с созиданием нового мира: он очищал души, обрывал старые Нити и создавал их заново. Демон даже переместил их в отдельное пространство — Райский Сад. В месте, что напоминало застывшие цветочные поляны с фруктовыми деревьями, витало множество маленьких огоньков, светившихся ярче всех, что он видел ранее.

Изо дня в день Мессия записывал все достигнутые успехи. Его неряшливый почерк исписал десятки страниц о том, как удалось напитать растения энергией и сделать их живыми, о том, что очищенные души с новыми Нитями Судьбы прекрасно существовали в его подопытном мирке.

Не забыл он и о новом теле для себя. Гвиневра скрупулезно напоминала ему о каждом изгибе и морщинке, а Норт с улыбкой вносил правки с помощью Мглы. Она знала его черты гораздо лучше его самого — так часто и преданно возлюбленная любовалась им.

— Думаешь, можно проделать это и с другой душой? Сатана как-то сумел перенести меня, нужно лишь отыскать то заклинание, — проговорил Нортон, поднимаясь с пола после ритуала возвращения души и разминая затекшие ноги.

— Стоит попробовать, — Гвин одобряюще окинула его взглядом с ног до головы и лишь затем позволила одеться.

Окутав себя Мглой, Норт облачился в привычное простое одеяние свободного кроя.

— Тогда я поспешу, нужно испытать теорию, — его хвост поднялся за спиной, извиваясь от нетерпения.

— А я попрактикуюсь с Нитями, — улыбнулась она прежде, чем он исчез в слоях.

Эльфийка вышла из комнаты и неспешно пошла по длинному коридору. Картины на стенах, прежде казавшиеся странными, стали привычными, хотя в первые дни, следуя за Нортом по пятам, она изучала каждую деталь. Хаотичное пространство Ада больше не пугало ее: она научилась улавливать колебания слоев и теперь свободно ориентировалась во дворце. Использование шестого чувства в таких целях было в новинку, но Гвиневра увлеклась этим занятием не меньше супруга, пропадавшего сутками в Райском Саду.

Свернув к кабинету, который она выбрала для себя, Гвин опустилась в мягкое кресло с зеленым бархатом обивки. Блаженно откинувшись на спинку, она сосредоточилась, осторожно поддевая пальцами воздух. Нити Судьбы оставались едва различимыми — приходилось до боли напрягать зрение и истощать Робур, но вскоре они поддались, оказавшись в ее руках.

Осознание того, что она — самая настоящая Богиня, льстила ее самолюбию, но был ли Нортон Отцом? Поначалу это пугало: возможная роль Матери мира была непосильной ношей. С другой стороны, кто бы не пожелал себе подобного величия?

Однако объем знаний, которыми требовалось овладеть, казался безграничным. В книгах Сатаны хранилось множество записей, но вырванные страницы мешали постичь все. Приходилось действовать по наитию, а после записывать опыт для «будущих поколений».

Наигравшись с Нитями, Гвин устало отпустила их. Прошло достаточно времени, чтобы сменить род деятельности, и она отправилась в библиотеку.

— О, ты уже здесь? — увидев Нортона, она улыбнулась, желая поскорее поделиться событием. — — Я смогла коснуться Нитей! — выпалила она.

Он быстро записывал что-то, но, услышав ее слова, замер, приоткрыв рот. Пазл в его голове окончательно сложился. Он взглянул на Гвин иначе — с величавым почтением, точно смертный, узревший истинный лик Божества.

— Моя жена — Богиня, — только и смог вымолвить он, не в силах отвести завороженного взгляда.

Гвиневра, негромко хихикая, покрутилась подле Нортона и звонко поцеловала его в макушку. Затем она прошла к стеллажам и принялась неспешно рыться в фолиантах.

— Мне все еще тяжело дается, — взволнованно проговорила она, касаясь пальцами цветных корешков. — Надеюсь найти книги о Нитях. Возможно, я что-то упускаю, и потому учусь так медленно.

— Ничего, я уверен — у тебя все получится! — Норт продолжал смотреть на нее, не в состоянии заставить себя вернуться к письму.

Взгляд Гвиневры зацепился за знакомый переплет, и она вытянула книгу из плотного ряда.

— Милый, зачем ты оставил свои записи здесь? Мы вроде решили хранить их в кабинете, — она зашелестела страницами. Некоторые из них оказались вырваны.

— О чем ты? Мы же вместе расставили все по алфавиту.

Еще вчера они перебрали фолианты, — так много их скопилось. На полках теснились «Воля Отца», «Великое Бедствие» и прочие труды, что Нортон прочел еще в мире смертных, но которые, по его убеждению, обязаны были храниться в Аду. Он переписал их собственноручно, от первой до последней страницы, стараясь в точности передать каждое слово оригинала.

Так же он поступал и с прочими древними фолиантами в Аду, вознамерившись превратить библиотеку в великое хранилище знаний. Утерянные страницы он, насколько хватало сил, дополнял тем, что успел постичь сам.

Норт нехотя оторвался от письма, глядя на лицо супруги, одновременно просветленное и потрясенное.

Гвин отчетливо помнила, как держала эту найденную книгу в руках. Помнила, как сама ставила ее на полку. Зачем Норту прятать ее в дальних рядах, среди старья? Она медленно провела пальцами по черной гравировке на коричневой, грубой коже обложки. Название уже совершенно истерлось от времени — книга выглядела невероятно древней.

Положив ее перед Нортом, она замерла. Тот с любопытством уставился на находку.

— Такая же, но с целыми страницами, лежит у тебя в кабинете, — едва выговорила Гвин.

— Может, обложка просто похожа... Ты читала?

— Там твой почерк! — она подтолкнула книгу ближе.

Норт уставился в знакомые строки, которые еще недавно вывел своей рукой. Страницы выглядели ветхими и пыльными, местами успели покрыться плесенью.

— Значит... Значит, я все-таки Отец, — одними губами произнес он.

Озарение обрушилось на них, принося с собой ликование. Сомнений больше не осталось: если Гвиневра смогла коснуться Нитей, то найденная книга стала неоспоримым доказательством того, что Норт — истинный Отец, возрождающийся из цикла в цикл. И если прежний мир был столь плох, то сама судьба велела ему исправить собственные ошибки, которых он не помнил.

— Значит... значит, я хозяин этого мира! Я вправе распоряжаться им, ведь я его построил! — Он вскочил со стула, запустив пальцы в волосы.

Его пламенные радужки загорелись восторгом, граничащим с безумием. Последние отголоски совести, терзавшие его разум, окончательно истлели. Кто он такой, чтобы решать судьбы? Он — Творец! Теперь уже наверняка.

Раз за разом Норт перелистывал ветхие страницы, узнавая каждое движение чернильного карандаша — весьма удобной разработки для письма. Вместе с Гвин они принялись лихорадочно обшаривать стеллажи. Им удалось отыскать еще несколько томов: порой обложки или строки разнились, но суть оставалась прежней. Нашлись даже книги, написанные самой Гвиневрой.

— Когда Сатана впервые дал мне их, я подумал, что почерк мне знаком! — воскликнул он, выворачивая на пол фолиант за фолиантом.

— Пожалей служанок, им все это собирать! — Гвин вытянула очередную стопку и пристроила ее на полу.

Она окинула библиотеку коротким взглядом: зал превратился в лабиринт из книжных башен, сквозь которые теперь едва можно было протиснуться.

— Гвин! — он схватил ворох бумаг со стола и подбросил их вверх, рассыпая в воздухе и заливисто смеясь. — Это просто невероятно! Подумать только! Все мои видения, все странные чувства — теперь все обрело смысл! — Он подлетел к ней, подхватил за бедра и закружил в восторженном танце.

Гвиневра смеялась вместе с ним, крепко держась за его шею. Когда он опустил ее на пол, они остались стоять вплотную.

— Я не умел любить. Меня всегда сопровождала скорбь... и ушла она лишь тогда, когда появилась ты. Наши Нити Судьбы были сплетены задолго до этого мгновения. Ты — Мать. Я — Отец. Ты понимаешь?! — его клыкастая улыбка с ямочками на щеках окончательно очаровала эльфийку.

— Мы всегда были вместе... — догадалась она, и ее глаза наполнились слезами счастья. — Потому ни один мужчина не задерживался подле меня. Потому мне не нужны были эльфы. Я ждала, пока мой демонический Бог найдет меня.

— Это ты нашла меня... — прошептал он у самых ее губ.

Напористо впившись в губы Создательницы, Создатель подтолкнул ее к столу — столь широкому, что за ним легко могли бы уместиться двадцать человек. Она, улавливая его настроение, уже сама пылала от страсти. Ее уста жадно отвечали на его терзания. Несколько горячих слезинок Творца упали на ее кожу, смешиваясь с ее собственными слезами.

Она забралась на стол, сбросила легкие сандалии и потянула супруга на себя. Теперь они взирали друг на друга иначе. Прежде их одолевали сомнения: они допускали, что лишь один из них Создатель, или что они вовсе ошиблись, приняв желаемое за действительное — ведь в подобное величие трудно поверить сразу.

Но теперь все изменилось. Видеть своего мужчину и знать, что он тот, с кем ты разделила не одну жизнь; глядеть на свою женщину и понимать, что она — та единственная, ради кого был проделан весь путь. Возлюбленные не могли насытиться друг другом, пока оба не оказались во власти вожделения прямо в библиотеке.