Глава 35 «Мятеж»

Возвращение Темного Владыки удержали в тайне. Нортон с трудом подбирал слова, объясняя произошедшее, и говорил мало. О Мировой Нити и иных мирах он умолчал. Сказал лишь о том, что был удержан в Аду. Иного он не знал как произнести, особенно Гвиневре. Он не представлял, как она отнесется, если выяснится, что ему суждено стать Отцом.

Мессия не собирался создавать Богов. Не сейчас и не таких, какими они были прежде. Норт ясно понимал, что долгие годы правления Адом рано или поздно сломают его разум и тогда власть придется передать. Вопрос был в другом — останется ли Гвиневра рядом? Захочет ли она стать Матерью этого мира?

В кругу Владык с побледневшими лицами рядом с Гвин один Эйрик сохранял улыбку, опухший от слез счастья. Подданным нельзя было просто сказать, что он вернулся. К этому следовало готовить. Нужно было осторожно внедрить пророчества о возвращении, пустить слухи, позволить надежде прорасти постепенно. Этот план и обсуждали в зале собраний, пока Норт кусал губы и беспокойно скользил взглядом по потолку.

Его не волновали разговоры о странах, осуждающий взгляд Хостиана, настойчивые допросы советников, не трогали разногласия и мелкие разногласия о каком-то там преобразователе. Голова его была занята куда более важными вещами.

Он ловил на себе встревоженные поглядывания Гвин, из раз в раз отводил глаза и тут же жалея об этом, отвечал неловкой улыбкой. От внимательной супруги не укрыться. Она знала его слишком хорошо.

Возвращение к прежнему ритму далось тяжело. Мессия отвык свободно существовать в физическом мире, есть, спать, делить с кем-то постель. Привычные разговоры полностью исчезли из их жизни. По утрам его встречал все тот же обеспокоенный взгляд Гвин. Порою она замечала, что всю ночь Нортон простоял у окна, погруженный в раздумья.

Для Гвиневры его возвращение ничего не исправило и в чем-то лишь усугубило прежнее. Она почти свыклась с утратой, привыкла к устоявшимся обязанностям, а теперь приходилось заново выстраивать стратегии и вести переговоры с Владыками, пока внимание Нортона все чаще отсутствовало. Он не отвечал на вопросы, пропускал сказанное мимо, сидел, расфокусировав взгляд. Стала заметна и его рассеянность: говорил одно, делал другое, а сказанное тут же забывал. Ночами эльфийке снилось, что рядом с ней безмолвно стоит воскресший мертвец.

Она еще не знала, что Нортону предстояло вновь покинуть мир смертных. Он не мог оставить Ад, как бы ни желал этого. Мессия не хотел разрушать мир, полный чудесных и вместе с тем отвратительных людей. Подходящего мгновения для разговора с Гвиневрой не находилось.

Так просто оставить страну, за которую было отдано слишком много, она бы не смогла. Глядя на ее измученное лицо, Нортон жалел о собственном возвращении. Возможно, Сатана был прав и стоило оставить супругу в покое, позволив ей жить дальше.

Ему было невыносимо больно созерцать ее страдания, но изменить Норт что-либо не мог. Как Гвин воспримет все после стольких лет, прожитых в мелких заботах и вынужденной стойкости? Скажи ему самому такое восемь лет назад, он бы тоже не вынес этого спокойно.

Мессия ощущал, как рассудок медленно покидает его, несмотря на все попытки удержать себя в здравом уме. Голоса и образы возвращались, когда он оставался в темноте, и потому он не спал, вспоминая пространство Ада. Ему казалось, что стоит уснуть и при пробуждении он вновь увидит лишь одинокую сферу света.

Шли месяцы, и вскоре, благодаря щедрым вознаграждениям проповедникам, слухи о возвращении Мессии достигли пика. Дворец вновь наполнился праздником. Нортон восседал на троне рядом с Гвин. Люди ликовали и плясали, но радость их скорее была связана с угощениями, чем с его присутствием.

К жизни без Темного Владыки привыкли. И если некоторые подходили с поздравлениями, большинство ограничивалось настороженными взглядами. Среди народа ходили слухи, что Мессия — поднятый некромантом умéрший, выставленный напоказ ради отвлечения от чего-то куда более важного. Перешептывались о преобразователе Мглы, который Эйрисгард лишь начинал испытывать. Разработка была завершена благодаря раскопанным в Экссолиуме механизмам, и страны готовились перейти на новый уровень существования.

Люди не доверяли технологиям, особенно старшее поколение. Столь резкий скачок и внезапное раскрытие правды тяжело ударили по устоявшемуся укладу. Осознание того, что Боги, в которых верили веками, не только создали рабство, но и лишили мир удобств, оказалось для многих неприемлемым.

Одни утверждали, что развитие было остановлено не случайно и могло привести к гибели. В ярости люди громили повозки Света и Мглы, устраивали беспорядки у академий и домов мудрецов. Другие, поддавшись всепоглощающей ненависти, сжигали церкви и убивали ангелов, из-за чего даже Люцифер был вынужден временно скрыться.

Весь континент содрогался от разногласий, и потому во время празднества на каждом углу стояла стража. Советники вместе с Гвиневрой долго решали, стоит ли проводить подобное собрание в свете происходящего. Однако отказ от открытого объявления лишь посеял бы сомнение в их честности перед лицом мира.

— Где этот выродок?! — крики пьяного Хостиана становились все ближе, пока его светлая макушка не показалась среди толпы. Он поднялся к тронам, пошатываясь и сжимая в руке почти опустевшую бутылку рома.

Стража мгновенно сомкнулась вокруг Владыки. Гвин невольно вжалась в спинку трона, но Нортон вытянул ладонь, останавливая воинов. Те замерли, удерживая руки на рукоятках мечей.

— Чего ты хочешь? — безразлично спросил Норт, закинув ногу на ногу.

— Вот так ты теперь говоришь с другими Владыками?! — взревел Хостиан. Он допил ром и с размаху швырнул бутылку в Норта.

Он промахнулся — бутылка ударилась о стену и разлетелась осколками. Норт и Гвин вздрогнули, переглянувшись. Стража как по сигналу обнажила мечи и направила клинки на Хостиана.

— Хостиан, ты перепил. — осуждающе сказала Гвин, поняв это по зловонию выпивки, исходящей от Владыки Хиларскалиса.

— Перепил? — он зло расхохотался. — Думаете, я слепой?! Вы весь мир под себя гнете. Всем одна правда, один порядок, один хозяин. Кто не согласен — тех давите!

Он сплюнул на пол и шагнул вперед, не обращая внимания на клинки, пока они не уперлись ему в горло.

— Мы не дадим тебе долю от энергии преобразователя, которую ты хочешь. — Гвин уверенно выпрямила спину, пронзая мужчину взглядом.

Нортон удивленно взглянул на супругу, не понимая, но догадываясь о чем идет речь.

— Думаете только в этом дело?! Вы посадили на трон тварь, которая должна была остаться мертвой. Без него всем нам было лучше!

Музыканты перестали играть, люди затихли, наблюдая за сценой.

— Без меня ты лишь пытался отнять мои земли, — Норт скучающе осмотрел ногти. — Протрезвей. Тогда поговорим, — понизил он голос.

— Нет! Ты будешь слушать меня сейчас! — выкрикнул Хостиан, скаля зубы на стражу, которая после кивка Гвин начала заламывать ему руки. — Это только начало! Думаешь, я буду бездействовать лишь потому, что ты якобы бессмертный?!

Он попытался вырваться, чтобы успеть договорить.

— Эйрик видел твое тело! Значит, тебя можно убить! А заодно и твоих демонюг, что сожгли все мои церкви! Ты хоть знаешь, какие убытки я понес?! Ты заплатишь за это!

Последние слова он уже выкрикивал, волочась по ступеням.

— Я объявляю вам войну! — заорал Хостиан, прежде, чем его утащили прочь. — Экссолиум захлебнется собственной кровью!

Музыка вернулась к прежнему ритму. Празднество продолжалось, но радость в нем стала показной. Гости бросали на Нортона осуждающие взгляды или поспешно отводили глаза. Одних грязных слов пьяницы хватило, чтобы перечеркнуть все его добрые дела. Не выдержав, демон поднялся первым.

— Ты куда? — эльфийка поспешно встала за ним.

— Не хочу чувствовать себя так, будто я Хостиана прилюдно зарезал за сказки для детей, — раздраженно бросил Норт, направляясь к выходу для Владык.

— Ты думаешь, он говорил всерьез? — она едва поспевала за ним, стуча каблуками.

— Этот идиот и его покойный отец всю жизнь лезли к темным тварям, зная, чем это кончится. Постоянно подминали под себя Помону. Такие не меняются. Хостиан кровожаден и корыстен. Чужие жизни для него пустое место.

Он говорил быстро, почти задыхаясь. Уши его покраснели, на лбу проступила вена.

— Он пытался взять меня в жены, чтобы забрать Экссолиум, — робко призналась Гвин.

— Вот же выродок! — Норт остановился у покоев, сжав кулаки.

— Милый, — Гвин прижалась к нему со спины. — Мы справимся. Ты же понимаешь, что Хостиана не стоит слушать? Протрезвеет и снова начнет клянчить условия получше.

— Что вы ему обещали?

— Ты все снова прослушал, — она устало вздохнула и пропустила Норта в покои.

— Прости, — он сел на край кровати.

— Он требовал двадцать процентов прибыли себе из наших сорока, — Гвин присела рядом.

— Это еще с какой стати? — лицо Нортона вытянулось от возмущения.

Эльфийка взяла супруга за руку.

— Ссылается на то, что его семья десятилетиями удерживала темных тварей от нападений.

— Ага. С помощью Валоры. И удерживать пришлось лишь потому, что именно они полезли в Дикие Земли, — Норт скривился.

Послышались тихие смешки. Норт удивленно взглянул на супругу, которая, прикрывая рот ладонью, с трудом сдерживала веселье.

— Что я смешного сказал? — он показательно надул губы.

— Просто я рада, что ты снова... такой, — ответила Гвиневра.

— Какой? — челюсть его напряглась.

— Прежний...

— Я никогда не буду прежним, алоцвет.

Эти слова заставили эльфийку умолкнуть, уши ее виновато опустились.

— Но ты... — он замялся. — Ты ведь не перестанешь любить меня? — голос его дрогнул. Впервые за долгое время она заметила блеск слез в его глазах.

— Милый... — прошептала она. — Что ты такое говоришь? Конечно, я не перестану тебя любить.

Она осторожно коснулась губами кончика его носа.

— Мне нужно вернуться в Ад, — не сводя с Гвин взгляда, он переплелся с ней пальцами.

Она хранила молчание. Глаза ее быстро наполнились влагой. Гвиневра попыталась отвернуться, желая скрыть смятение, но слезы, неподвластные ей, одна за другой катились по щекам. Любой звук с ее уст грозил сорваться в плач.

— Я больше не исчезну, как прежде. Обещаю. Я теперь полноправный Сатана. Мне нужно контролировать цикл рождения и смерти, — он мягко повернул ее за подбородок к себе второй рукой.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он сцеловал слезы с ее щек.

Она прерывисто выдохнула, не решаясь заговорить.

— Ты... ты ведь не все мне рассказал, да? — наконец спросила эльфийка, крепче сжимая его руку.

Демон нехотя кивнул.

— Но ты не можешь рассказать по важной причине?

Он кивнул снова.

Так Нортон начал покидать мир смертных. Отныне ему и Гвиневре надлежало вести строгий счет по часам. Он дотошно изучил устройство новомодного механизма, который исправно отсчитывал ход дней, и даже смог установить его точную копию в недрах Ада.

Согласно заведенному порядку, день он проводил подле Гвиневры, ночь же посвящал Чистилищу. Сон так и не вернулся к нему. Мгла, питавшая его существо, с избытком заменяла отдых. К тому же, после многих жизней, прожитых в телах маньяков и убийц, он и вовсе утратил желание смыкать веки с наступлением ночи. И хотя душа его по-прежнему нуждалась в покое и утешении, Нортон был твердо намерен пренебречь ими — столь невыносима была для него мысль о долгой разлуке с любимой супругой.

Гвиневра делила с ним часы бодрствования и отходила ко сну в его объятиях, однако, пробуждаясь среди ночи, неизменно находила постель опустевшей. Засветло Норт исполнял долг Темного Владыки, хотя Экссолиум уже не значил для него того, что прежде. И видимо не только для него.

На советах все чаще звучали тревожные вести: на восточной границе бесследно исчезали караулы. В тех же краях неведомые постоянно повреждали линии проводов, и чем дальше, тем более дерзкими становились эти диверсии. Города затаились. Когда слухи просочились в народ, Экссолиум был вынужден объявить о близости войны.

Улицы охватила паника. Жители в лихорадочном порыве скупали продовольствие, лавки закрывались, участились грабежи, и стража едва успевала пресекать беспорядки. Ранняя зима, сковавшая землю холодом, лишь умножала страхи. Храмы опустели. Система, прежде позволявшая гражданам высказывать недовольство и просьбы, была приостановлена. Прошения лились бесконечным потоком, но теперь они полнились проклятиями в адрес Мессии. Люди молили его о новой смерти, веря, что именно его возвращение навлекло на мир войну.

— На рассвете, пока тебя не было, мы снарядили гонца в Хиларсклис, — торопливо проговорила Гвиневра, едва поспевая за Нортоном по пути в зал собраний.

— На письма так и не ответили? — коротко бросил он.

— Нет.

— Паршиво.

Они стремительно вошли в зал.

— Как обстоит ситуация? — Нортон опустился во главе стола, пронзая советников напряженным взором.

— Сильваниум отказался от поддержки, — доложил один из советников.

— А Эйрисгард? — спросила Гвиневра, нервно разглаживая подол алого платья.

— Эйрисгард ответил согласием. Валора пока остается под нашим надзором, — ответил другой.

— Иного и быть не могло, — отозвался первый. — Кроме Эйрисгарда, помощи ждать не от кого. Остальные же земли принадлежат нам, и наш долг — защитить их!

— Неужели нельзя избежать кровопролития? — Гвиневра не находила себе места: она то поправляла волосы, то судорожно перебирала пальцы.

— Нужно как можно скорее представить жителям карты безопасных дорог и начать возведение подземных убежищ, — ровным тоном произнес Норт, мерно постукивая пальцами по столу.

— Это потребует непомерных затрат, — возразил третий советник. — Благоразумнее вложить средства в армию. Жертв все равно не избежать.

— Но их число можно сократить! — с негодованием воскликнула Гвиневра, широко раздувая ноздри.

— Ваша Темность, мы могли бы переселить всех желающих подальше от границ — к Валоре или в ее окрестности, — предложил первый.

— Начните со стариков и детей в сопровождении одного из родителей, — настоял Нортон. — И не иначе. Приступите сегодня же. Обещайте пособия и полную компенсацию, если войны не будет и они смогут вернуться в свои дома.

— Это не проблема.

— Вы уже послали людей восстанавливать линии?

Повисло молчание.

— Мы не станем этого делать, — наконец сказал один из советников. — Обесточены бедные районы. Эту энергию разумнее пустить на производство оружия, укрепление складов, снабжение армии и подготовку резервов.

— Это настроит народ против власти, — Норт резко хлопнул ладонями по столу.

— Если начнется война, — возразили ему, — мы лишь зря потратим ресурсы на восстановление того, что будет вновь разрушено.

— Может, стоит созвать магов и поставить защитный барьер на границе? — с надеждой предложила Гвин.

— Будто у Хиларскалиса нет магов, — отмахнулся Норт, устало потерев переносицу. — Они расколют его в считанные часы.

В двери настойчиво заколотили.

— Входите! — громко сказал Норт.

Двери распахнулись, и на пороге показалась юная воительница в кожаных доспехах и заснеженном меховом плаще. Короткие черные волосы выбились из-под ремня и липли к вспотевшим вискам. Лицо ее было бледным, с резкими, еще подростковыми чертами, но взгляд — не по возрасту тяжелый. Один глаз заплыл и посинел, на разбитой губе запеклась кровь. Воительница держалась ровно, хотя по сжатым до белизны пальцам было видно, с каким трудом ей удается сохранять спокойствие.

— Хиларскалис дал ответ! — выпалила она.

Вопросы советников посыпались на нее один за другим.

— Ты кто такая?

— Где тот, кого мы отправили?

— Что произошло?

Воительница сглотнула, все еще пытаясь успокоить дыхание.

— Ваша Темность и достопочтенные советники, я офицер пограничного караула, — начала она. — Прибыла на драконе сразу, как только смогла... — воительница запнулась. — Гонец из Хиларскалиса доставил ответ мне, на границу.

— Каков ответ? — Гвиневра поднялась, выжидающе всматриваясь в девушку.

— Голова нашего гонца в мешке.

В зале стало как никогда тихо.

✧✧✧

— Милый, останься в эту ночь со мной. Мне неспокойно, — взмолилась Гвиневра. Она прильнула к нему, прячась под теплым одеялом и доверчиво склонив голову на плечо.

Одна лишь мысль о том, что в ночи он снова исчезнет, внушала ей ужас. Близость неизбежной войны давила на сердце, и ей до смерти не хотелось оставаться один на один со своими страхами.

— Ничего ведь не случится, если ты пропустишь всего одну ночь?

— У меня лишь прибавится работы на следующую, — отозвался он.

— Пожалуйста...

— Только на эту ночь, — он едва заметно улыбнулся, и на его щеках проступили знакомые ямочки.

По его руке скользнуло нечто влажное. Нортон вздрогнул.

— Гвин, почему у тебя мокрые руки?

— Что? — не поняла она.

Он поднял край одеяла, и кровь застыла в его жилах. На него уставились десятки немигающих глаз. Пока Нортон смотрел на них с окаменевшим от ужаса лицом, из темноты к нему метнулось множество окровавленных рук. Они вцепились в его волосы, хватали за запястья и окрашивая бледную кожу в красный, пока он не закричал.

Нортон отчаянно забился, в панике повалился с постели и, отползая назад, зажег световую сферу. Наваждение тут же рассеялось.

— Что с тобой?! — Гвиневра испуганно приподнялась на локтях.

— Ты не видела? — он осторожно поднялся на ноги, отряхивая пижамные штаны, словно на них все еще могла остаться чужая кровь.

— Видела что?

Тяжело дыша, он вернулся в постель.

— Я оставлю свет.

— У тебя галлюцинации, — догадалась она, и в ее голосе зазвучала печаль.

Норт промолчал, глядя в пустоту перед собой.

— Почему ты не сказал? Я же вижу, что с тобой что-то не так.

— Слишком долго объяснять. У меня нет слов, чтобы описать это, — глухо ответил он. — Вероятно, все началось после того, как Сатана запер меня в пустоте. По моим ощущениям, я провел там сотни лет...

— Но минуло восемь.

— Вне мира смертных время течет иначе, — он не сводил глаз со сферы, что плавно покачивалась в воздухе. — Он бросил меня. Я был уверен, что останусь там навсегда. И с тех пор меня преследуют монстры. А пока я пробирался обратно через слои миров, стало только хуже. Я уже не помню, что было в начале... Записи? Ребенок? Марианна? Или, может, сперва я узрел рождение новой Вселенной?

Он мотнул головой, чувствуя, как мысли закипают, превращаясь в неразличимый шум, а затем писк в ушах. Гвиневра лишь хлопала пышными ресницами, не в силах до конца осознать путаную речь супруга.

— Я поняла... — она замялась, — примерно половину?

Гвин осторожно заправила выбившийся локон ему за ухо и вновь прижалась к его плечу, пытаясь согреть своим теплом.

— Я кажусь тебе странным? Безумным? — болезненно спросил он. — Я уже сам не знаю, где правда, а где видения.

— Это не важно, — прошептала она, крепче обнимая его. — Даже если ты в порыве безумия начнешь бегать нагим по дворцу — я не отрекусь от тебя.

«Не отречешься ли ты, узнав, что я могу быть повинен во всех грехах этого мира?»

Нортон усмехнулся и ласково провел подушечками пальцев по ее щеке. Он с облегчением замечал, что лицо Гвиневры наконец начало округляться, возвращая себе прежние черты. Вид истощенной супруги прежде вызывал в нем мучительное чувство вины и неодолимое желание окружить ее заботой. Теперь же, видя, как она хорошеет и набирается сил, Мессия чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Устроившись на подушках, он поправил одеяло и принялся тихо напевать что-то без слов. Это мерное, едва слышное мычание успокаивало их обоих. Перебирая ее красные локоны и вдыхая родной аромат хвои и алоцветов, Нортон наблюдал, как Гвиневра погружается в сон. Рядом с ним она всегда засыпала удивительно быстро — словно только в его присутствии мир наконец становился для нее безопасным.

Впервые за долгое время Нортон и сам позволил векам сомкнуться. Мирное дыхание Гвин убаюкивало его, оттесняя жуткие образы на задний план, и он не заметил, как задремал.

Покой был недолгим. Громкие хлопки, похожие на выстрелы, яростные крики и глухой рокот толпы заставили его вздрогнуть. Нортон резко сел в постели, сердце уже колотилось в горле. Вспышка света за окном осветила спальню багровым цветом.

Он рванулся к окну и замер. Прямо перед дворцом разразился хаос — массивные врата, еще вчера запертые из соображений безопасности, лежали поверженными. Толпа протаранила их и живым потоком вливалась во внутренний двор.

Разгневанные люди, вооруженные чем попало, штурмовали лестницы, ведущие к главному входу. В стражей, которые пытались выстроить живой щит и оттеснить бушующее море от стен, градом летели камни и бутылки с зажигательной смесью. Воздух полнился звоном разбитого стекла и гулом сотен глоток. Едкий, черный дым от горящих построек караула поднимался к самым окнам покоев.

Народ, доведенный до отчаяния холодом и страхом перед войной, выплеснул всю свою ярость на дворец Мессии. Снизу доносились нестройные, захлебывающиеся крики: «Смерть проклятому!», «Верни нам свободу!», «Распять Мессию!».

Людей душила несправедливость: пока в дворцовых залах горели огни и велись чинные беседы, окраины замерзали в нищете, брошенные властью на произвол судьбы. Отмена системы прошений лишила граждан последнего права — права быть услышанными, превратив их из подданных в бессловесный скот.

Иного исхода, впрочем, не существовало. Мироустройство требовало жертв, и справедливость для одних неизбежно становилась проклятием для других. Милосердие не было добродетелью в делах власти. Оно нарушало равновесие и потому каждый раз оборачивалось платой, которую приходилось вносить позже. Попытка угодить всем разрушала саму основу управления. История не знала правых правителей — лишь тех, кто сумел вынести последствия своих решений.