Глава тринадцатая

Через неделю Андрею Ефимычу предложили отдохнуть, то есть подать вотставку, к чему он отнесся равнодушно, а еще через неделю он и МихаилАверьяныч уже сидели в почтовом тарантасе и ехали на ближайшуюжелезнодорожную станцию. Дни были прохладные, ясные, с голубым небом и спрозрачною далью. Двести верст до станции проехали в двое суток и по путидва раза ночевали. Когда на почтовых станциях подавали к чаю дурно вымытыестаканы или долго запрягали лошадей, то Михаил Аверьяныч багровел, тряссявсем телом и кричал: "Замолчать! не рассуждать!" А сидя в тарантасе, он, непереставая ни на минуту, рассказывал о своих поездках по Кавказу и ЦарствуПольскому. Сколько было приключений, какие встречи! Он говорил громко и приэтом делал такие удивленные глаза, что можно было подумать, что он лгал.Вдобавок, рассказывая, он дышал в лицо Андрею Ефимычу и хохотал ему в ухо.Это стесняло доктора и мешало ему думать и сосредоточиться. По железной дороге ехали из экономии в третьем классе, в вагоне длянекурящих. Публика наполовину была чистая. Михаил Аверьяныч скоро со всемиперезнакомился и, переходя от скамьи к скамье, громко говорил, что неследует ездить но этим возмутительным дорогам. другом мошенничество! То лидело верхом на коне: отмахаешь в один день сто верст и потом чувствуешь себяздоровым и свежим. А неурожаи у нас оттого, что осушили Пинские болота.Вообще беспорядки страшные. Он горячился, говорил громко и не давал говоритьдругим. Эта бесконечная болтовня вперемежку с громким хохотом ивыразительными жестами утомила Андрея Ефимыча. "Кто из нас обоих сумасшедший? - думал он с досадой. - Я ли, которыйстараюсь ничем не обеспокоить пассажиров, или этот эгоист, который думает,что он здесь умнее и интереснее всех, и оттого никому не дает покоя?" В Москве Михаил Аверьяныч надел военный сюртук без погонов и панталоныс красными кантами. На улице он ходил в военной фуражке и в шинели, исолдаты отдавали ему честь. Андрею Ефимычу теперь казалось, что это былчеловек, который из всего барского, которое у него когда-то было, промоталвсе хорошее и оставил себе одно только дурное. Он любил, чтоб емууслуживали, даже когда это было совершенно не нужно. Спички лежали перед нимна столе, и он их видел, но кричал человеку, чтобы тот подал ему спички: пригорничной он не стеснялся ходить в одном нижнем белье: лакеям всем безразбора, даже старикам, говорил "ты" и, осердившись, величал их болванами идураками. Это, как казалось Андрею Ефимычу, было барственно, но гадко. Прежде всего Михаил Аверьяныч повел своего друга к Иверской он молилсягорячо, с земными поклонами и со слезами, и когда кончил, глубоко вздохнул исказал: - Хоть и не веришь, но оно как-то покойнее, когда помолишьсяПриложитесь, голубчик. Андрей Ефимыч сконфузился и приложился к образу, а Михаил Аверьянычвытянул губы и, покачивая головой, помолился шепотом, и опять у него наглазах навернулись слезы. Затем пошли в Кремль и посмотрели там наЦарь-пушку и Царь-колокол, и даже пальцами их потрогали, полюбовались видомна Замоскворечье, побывали в храме Спасителя и в Румянцевском музее. Обедали они у Тестова. Михаил Аверьяныч долго смотрел в меню.разглаживая бакены, и сказал тоном гурмана, привыкшего чувствовать себя вресторанах как дома: - Посмотрим, чем вы нас сегодня покормите, ангел!