Глава пятая

Страшный слух! Доктор Андрей Ефимыч Рагин - замечательный человек в своем роде.Говорят, что в ранней молодости он был очень набожен и готовил себя кдуховной карьере и что, кончив в 1863 году курс в гимназии, он намеревалсяпоступить в духовную академию, но будто бы его отец, доктор медицины ихирург, едко посмеялся над ним и заявил категорически, что не будет считатьего своим сыном, если он пойдет в попы. Насколько это верно - не знаю, носам Андрей Ефимыч не раз признавался, что он никогда не чувствовал призванияк медицине и вообще к специальным наукам. Как бы то ни было, кончив курс по медицинскому факультету, он всвященники не постригся. Набожности он не проявлял и на духовную особу вначале своей врачебной карьеры походил так же мало, как теперь. Наружность у него тяжелая, грубая, мужицкая; своим лицом, бородой,плоскими волосами и крепкам, неуклюжим сложением напоминает он трактирщикана большой дороге, разъевшегося, невоздержанного и крутого. Лицо суровое,покрыто синими жилками, глаза маленькие, нос красный. При высоком росте ишироких плечах у него громадные руки и ноги; кажется, хватит кулаком - духвон. Но поступь у него тихая и походка осторожная, вкрадчивая; при встрече вузком коридоре он всегда первый останавливается, чтобы дать дорогу, и небасом, как ждешь, а тонким, мягким тенорком говорит: "Виноват!" У него нашее небольшая опухоль, которая мешает ему носить жесткие крахмальныеворотнички, и потому он всегда ходит в мягкой полотняной или ситцевойсорочке. Вообще одевается он не по-докторски. Одну и ту же пару он таскаетлет по десяти, а новая одежда, которую он обыкновенно покупает в жидовскойлавке, кажется на нем такою же поношенною и помятою, как старая; в одном итом же сюртуке он и больных принимает, и обедает, и в гости ходит; по это неиз скупости, а от полного невнимания к своей наружности. Когда Андрей Ефимыч приехал в город, чтобы принять должность,"богоугодное заведение" находилось в ужасном состоянии. В палатах, коридорахи в больничном дворе тяжело было дышать от смрада. Больничные мужики,сиделки и их дети спали в палатах вместе с больными. Жаловались, что житьянет от тараканов, клопов и мышей. В хирургическом отделении не переводиласьрожа. На всю больницу было только два скальпеля и ни одного термометра, вваннах держали картофель. Смотритель, кастелянша и фельдшер грабили больных,а про старого доктора, предшественника Андрея Ефимыча, рассказывали, будтоон занимался тайною продажей больничного спирта и завел себе из сиделок ибольных женщин целый гарем. В городе отлично знали про эти беспорядки и дажепреувеличивали их, но относились к ним спокойно; одни оправдывали их тем,что в больницу ложатся только мещане и мужики, которые не могут бытьнедовольны, так как дома живут гораздо хуже, чем в больнице: не рябчиками жеих кормить! Другие же в оправдание говорили, что одному городу без помощиземства не под силу содержать хорошую больницу; слава богу, что хоть плохая,да есть. А молодое земство не открывало лечебницы ни в городе, ни возле,ссылаясь на то, что город уже имеет свою больницу. Осмотрев больницу, Андрей Ефимыч пришел к заключению, что этоучреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей.По его мнению, самое умное, что можно было сделать, это - выпустить больныхна волю, а больницу закрыть. Но он рассудил, что для этого недостаточноодной только его воли и что это было бы бесполезно; если физическую инравственную нечистоту прогнать с одного места, то она перейдет на другое:надо ждать, когда она сама выветрится. К тому же, если люди открывалибольницу и терпят ее у себя то, значит, она им нужна; предрассудки и все этижитейские гадости и мерзости нужны, так как они с течением времениперерабатываются во что-нибудь путное, как навоз в чернозем. На земле нетничего такого хорошего, что в своем первоисточнике не имело бы гадости. Приняв должность, Андрей Ефимыч отнесся к беспорядкам, по-видимому,довольно равнодушно. Он попросил только больничных мужиков и сиделок неночевать в палатах и поставил два шкафа с инструментами; смотритель же,кастелянша, фельдшер и хирургическая рожа остались на своих местах. Андрей Ефимыч чрезвычайно любит ум и честность, но чтобы устроить околосебя жизнь умную и честную, у него не хватает характера и веры в свое право.Приказывать, запрещать и настаивать он положительно не умеет. Похоже на то,как будто он дал обет никогда не возвышать голоса и не употреблятьповелительного наклонения. Сказать "дай" или "принеси" ому трудно; когда емухочется есть, он нерешительно покашливает и говорит кухарке: "Как бы мнечаю..." или: "Как бы мне пообедать". Сказать же смотрителю, чтоб он пересталкрасть, или прогнать его, или совсем упразднить эту ненужную паразитнуюдолжность, - для него совершенно не под силу. Когда обманывают АндреяЕфимыча или льстят ему, или подносят для подписи заведомо подлый счет, то онкраснеет, как рак, и чувствует себя виноватым, но счет все-таки подписывает;когда больные жалуются ому на голод или на грубых сиделок, он конфузится ивиновато бормочет: - Хорошо, хорошо, я разберу после... Вероятно, тут недоразумение... В первое время Андрей Ефимыч работал очень усердно. Он принималежедневно с утра до обеда, делал операции и даже занимался акушерскойпрактикой. Дамы говорили про него, что он внимателен и отлично угадываетболезни, особенно детские и женские. Но с течением времени дело заметноприскучило ему своим однообразием и очевидною бесполезностью. Сегодняпримешь тридцать больных, а завтра, глядишь, привалило их тридцать пять,послезавтра сорок, и так изо дня в день, из года в год, а смертность вгороде не уменьшается, и больные не перестают ходить. Оказать серьезнуюпомощь сорока приходящим больным от утра до обеда нет физическойвозможности, значит, поневоле выходит один обман. Принято в отчетном годудвенадцать тысяч приходящих больных, значит, попросту рассуждая, обманутодвенадцати тысяч человек. Класть же серьезных больных в палаты и заниматьсяими по правилам науки тоже нельзя, потому что правила есть, а науки нет;если же оставить философию и педантически следовать правилам, как прочиеврачи, то для этого прежде всего нужны чистота и вентиляция, а не грязь,здоровая пища, а не щи из вонючей кислой капусты, и хорошие помощники, а неворы. Да и к чему мешать людям умирать, если смерть есть нормальный изаконный конец каждого? Что из того, если какой-нибудь торгаш или чиновникпроживет лишних пять, десять лет? Если же видеть цель медицины в том, чтолекарства облегчают страдания, то невольно напрашивается вопрос: зачем ихоблегчать? Во-первых, говорят, что страдания ведут человека к совершенству,и, во-вторых, если человечество в самом деле научится облегчать своистрадания пилюлями и каплями, то оно совершенно забросит религию ифилософию, в которых до сих пор находило не только защиту от всяких бед, нодаже счастие. Пушкин перед смертью испытывал страшные мучения, бедняжкаГейне несколько лет лежал в параличе; почему же не поболеть какому-нибудьАндрею Ефимычу или Матрене Савишне, жизнь которых бессодержательна и была бысовершенно пуста и похожа на жизнь амебы, если бы не страдания? Подавляемый такими рассуждениями, Андрей Ефимыч опустил руки и сталходить в больницу не каждый день.