Глава шестая

Жизнь его проходит так. Обыкновенно он встает утром часов в восемь,одевается и пьет чай. Потом садится у себя в кабинете читать или идет вбольницу. Здесь, в больнице, в узком темном коридорчике сидят амбулаторныебольные, ожидающие приемки. Мимо них, стуча саногами по кирпичному полу,бегают мужики и сиделки проходят тощие больные в халатах, проносят мертвецови посуду с нечистотами, плачут дети, дует сквозной ветер, Андрей Ефимычзнает, что для лихорадящих, чахоточных и вообще впечатлительных больныхтакая обстановка мучительна, но что поделаешь? В приемной встречает егофельдшер Сергей Сергеич, маленький, толстый человек с бритым, чисто вымытым,пухлым лицом, с мягкими плавными манерами и в новом просторном костюме,похожий больше на сенатора, чем на фельдшера. В городе он имеет громаднуюпрактику, носит белый галстук и считает себя более сведущим, чем доктор,который совсем не имеет практики. В углу, в приемной, стоит большой образ вкиоте, с тяжелою лампадой, возле - ставник в белом чехле; на стенах висятпортреты архиереев, вид Святогорского монастыря и венки из сухих васильков.Сергей Сергеич религиозен и любит благолепие. Образ поставлен егоиждивением; по воскресеньям в приемной кто-нибудь из больных, по егоприказанию, читает вслух акафист, а после чтения сам Сергей Сергеич обходитвсе палаты с кадильницей и кадит в них ладаном. Больных много, а временимало, и потому дело ограничивается одним только коротким опросом и выдачейкакого-нибудь лекарства, вроде летучей мази или касторки. Андрей Ефимычсидит, подперев щеку кулаком, задумавшись, и машинально задает вопросы.Сергей Сергеич тоже сидит, потирает свои ручки и изредка вмешивается. - Болеем и нужду терпим оттого, - говорит он, - что господумилосердному плохо молимся. Да! Во время приемки Андрей Ефимыч не делает никаких операций; он давно ужеотвык от них, и вид крови его неприятно волнует. Когда ему приходитсяраскрывать ребенку рот, чтобы заглянуть в горло, а ребенок кричит изащищается ручонками, то от шума в ушах у него кружится голова и выступаютслезы на глазах. Он торопится прописать лекарство и машет руками, чтобы бабапоскорее унесла ребенка. На приемке скоро ему прискучают робость больных и их бестолковость,близость благолепного Сергея Сергеича, портреты на стенах и свои собственныевопросы, которые он задает неизменно уже более двадцати лет. И он уходит,приняв пять-шесть больных. Остальных без него принимает фельдшер. С приятною мыслью, что, слава богу, частной практики у него давно уженет и что ему никто не помешает, Андрей Ефимыч, придя домой, немедленносадится в кабинете за стол и начинает читать. Читает он очень много и всегдас большим удовольствием. Половина жалованья уходит у него на покупку книг, ииз шести комнат его квартиры три завалены книгами и старыми журналами.больше всего он любит сочинения по истории и философии; по медицине жевыписывает одного только "Врача", которого всегда начинает читать с конца.Чтение всякий раз продолжается без перерыва по нескольку часов и его неутомляет. Читает он не так быстро и порывисто, как когда-то читал ИванДмитрич, а медленно, с проникновением, часто останавливаясь на местах,которые ему нравятся или непонятны. Около книги всегда стоит графинчик сводкой и лежит соленый огурец или моченое яблоко прямо на сукне, безтарелки. Через каждые полчаса он, не отрывая глаз от книги, наливает себерюмку водки и выливает, потом, не глядя, нащупывает огурец и откусываеткусочек. В три часа он осторожно подходит к кухонной двери, кашляет и говорит: - Дарьюшка, как бы мне пообедать... После обеда, довольно плохого и неопрятного, Андрей Ефимыч ходит посвоим комнатам, скрестив на груди руки, и думает. Бьет четыре часа, потомпять, а он все ходит и думает. Изредка поскрипывает кухонная дверь, ипоказывается из нее красное, заспанное лицо Дарьюшки. - Андрей Ефимыч, вам не пора пиво пить, - спрашивает она озабоченно. - Нет, еще не время... - отвечает он. - Я погожу... погожу... К вечеру обыкновенно приходит почтмейстер, Михаил Аверьяныч,единственный во всем городе человек, общество которого для Андрея Ефимыча нетягостно. Михаил Аверьяныч когда-то был очень богатым помещиком и служил вкавалерии, но разорился и из нужды поступил под старость в почтовоеведомство. У него бодрый, здоровый вид, роскошные седые бакены,благовоспитанные манеры и громкий приятный голос. Он добр и чувствителен, новспыльчив. Когда на почте кто-нибудь из посетителей протестует, несоглашается или просто начинает рассуждать, то Михаил Аверьяныч багровеет,трясется всем телом и кричит громовым голосом: "Замолчать!", так что започтовым отделением давно уже установилась репутация учреждения, в которомстрашно бывать. Михаил Аверьяныч уважает и любит Андрея Ефимыча заобразованность и благородство души, к прочим же обывателям относитсясвысока, как к своим подчиненным. - А вот и я! - говорит он, входя к Андрею Ефимычу. - Здравствуйте, мойдорогой! Небось я уже надоен вам, а? - Напротив, очень рад, - отвечает ему доктор, - и всегда рад вам. Приятели садятся в кабинете на диван и некоторое время молча курят. - Дарьюшка, как бы нам пива! - говорит Андрей Ефимыч. Первую бутылку выпивают тоже молча: доктор - задумавшись, а МихаилАверьяныч - с веселым, оживленным видом, как человек, который имеетрассказать что-то очень интересное. Разговор всегда начинает доктор. - Как жаль, - говорит он медленно и тихо, покачивая головой и не глядяв глаза собеседнику (он никогда не смотрит в глаза), - как глубоко жаль,уважаемый Михаил Аверьяныч, что в нашем городе совершенно нет людей, которыебы умели и любили вести умную и интересную беседу. Это громадное для наслишение. Даже интеллигенция не возвышается над пошлостью; уровень ееразвития, уверяю вас, нисколько не выше, чем у низшего сословия. - Совершенно верно. Согласен. - Вы сами изволите знать, - продолжает доктор тихо и с расстановкой, -что на этом свете все незначительно и неинтересно, кроме высших духовныхпроявлений человеческого ума. Ум проводит резкую грань между животным ичеловеком, намекает на божественность последнего и в некоторой степени дажезаменяет ему бессмертие, которого нет. Исходя из этого, ум служитединственно возможным источником наслаждения. Мы же не видим и не слышимоколо себя ума, - значит, мы лишены наслаждения. Правда, у нас есть книги,но это совсем не то, что живая беседа и общение. Если позволите сделать &есовсем удачное сравнение, то книги - это ноты, а беседа - пение. - Совершенно верно. Наступает молчание. Из кухни выходит Дарьюшка и с выражением тупойскорби, подперев кулачком лицо, останавливается в дверях, чтобы послушать. - Эх! - вздыхает Михаил Аверьяныч. - Захотели от нынешних ума! И он рассказывает, как жилось прежде здорово, весело и интересно, какаябыла в России умная интеллигенция и как высоко она ставила понятия о чести идружбе. Давали деньги взаймы без векселя, и считалось позором не протянутьруку помощи нуждающемуся товарищу. А какие были походы, приключения, стычки,какие товарищи, какие женщины! А Кавказ - какой удивительный край! А женаодного батальонного командира, странная женщина, надевала офицерское платьеи уезжала по вечерам в горы одна, без проводника. Говорят, что в аулах у неебыл роман с каким-то князьком. - Царица небесная, матушка... - вздыхает Дарьюшка. - А как пили! Как ели! А какие были отчаянные либералы! Андрей Ефимыч слушает и не слышит; он о чем-то думает и прихлебываетпиво. - Мне часто снятся умные люди и беседы с ними, - говорит он неожиданно,перебивая Михаила Аверьяныча. - Мой отец дал мне прекрасное образование, нопод влиянием идей шестидесятых годов заставил меня сделаться врачом. Мнекажется, что если б я тогда не послушался его, то теперь я находился бы всамом центре умственного движения. Вероятно, был бы членом какого-нибудьфакультета. Конечно, ум тоже не вечен и преходящ, но вы уже знаете, почему япитаю к нему склонность. Жизнь есть досадная ловушка. Когда мыслящий человекдостигает возмужалости и приходит в зрелое сознание, то он невольночувствует себя как бы в ловушке, из которой нет выхода. В самом деле, противего води вызнан он какими-то случайностями из небытия к жизни... Зачем?Хочет он узнать смысл и цель своего существования, ему не говорят или жеговорят нелепости; он стучится - ему не отворяют; к нему приходит смерть -тоже против его воли. И вот, как в тюрьме люди, связанные общим несчастном,чувствуют себя легче, когда сходятся вместе, так и в жизни не замечаешьловушки, когда люди, склонные к анализу и обобщениям, сходятся вместе ипроводят время в обмене гордых, свободные идей. В этом смысле ум естьнаслаждение незаменимее. - Совершенно верно. Не глядя собеседнику в глаза, тихо и с паузами. Андрей Ефимычпродолжает говорить об умных людях и беседах с ними, а Михаил Аверьянычвнимательно слушает его и соглашается: "Совершенно верно". - А вы не верите в бессмертие души? - вдруг спрашивает почтмейстер. - Нет, уважаемый Михаил Аверьяныч, не верю и но имею основания верить. - Признаться, и я сомневаюсь. А хотя, впрочем, у меня такое чувство,как будто я никогда не умру. Ой, думаю себе, старый хрен, умирать пора! А вдуше какой-то голосочек: не верь, не умрешь!.. В начале десятого часа Михаил Аверьяныч уходит. Надевая в переднейшубу, он говорит со вздохом: - Однако в какую глушь занесла нас судьба! Досаднее всего, что здесь иумирать придется. Эх!..