Часть вторая. Глава 15

Серой тонкой змеей, протянутый через весь партер, уходящий неизвестно куда,лежал на полу партера электрический провод в чехле. От него питалась малюсенькаялампочка на столике, стоящем в среднем проходе партера. Лампочка давала ровностолько света, чтобы осветить лист бумаги на столе и чернильницу. На листе быланарисована курносая рожа, рядом с рожей лежала еще свежая апельсинная корка истояла пепельница, полная окурков. Графин с водой отблескивал тускло, он был внесветящегося круга.Партер настолько был погружен в полумрак, что люди со свету, входя в него,начинали идти ощупью, берясь за спинки кресел, пока не привыкал глаз.Сцена была открыта и слабо освещена сверху из выносного софита. На сцене стоялакакая-то стенка, задом повернутая на публику, причем на ней было написано:"Волки и овцы - 2". Стояло кресло, письменный стол, два табурета. В кресле сиделрабочий в косоворотке и пиджаке, а на одном из табуретов - молодой человек впиджаке и брюках, но опоясанный ремнем, на котором висела шашка с георгиевскимтемляком.В зале было душно, на улице уже давно был полный май.Это был антракт на репетиции - актеры ушли в буфет завтракать. Я же остался.События последних месяцев дали себя знать, я чувствовал себя как бы избитым, всевремя хотелось присесть и посидеть долго и неподвижно. Такое состояние, впрочем,нередко перемежалось впышками нервной энергии, когда хотелось двигаться,объяснять, говорить и спорить. И вот теперь я сидел в первом состоянии. Подколпачком лампочки густо слоился дым, его всасывало в колпачок, и потом онуходил куда-то ввысь.Мысли мои вертелись только вокруг одного - вокруг моей пьесы. С того самого дня,как прислано было Фомою Стрижом мне решающее письмо, жизнь моя изменилась донеузнаваемости. Как будто наново родился человек, как будто и комната у негостала другая, хотя это была все та же комната, как будто и люди, окружающие его,стали иными, и в городе Москве он, этот человек, вдруг получил право насуществование, приобрел смысл и даже значение. r_Но мысли были прикованы толькок одному, к пьесе, она заполняла все время - даже сны, потому что снилась ужеисполненной в каких-то небывающих декорациях, снилась снятой с репертуара,снилась провалившейся или имеющей огромный успех. Во втором из этих случаев,помнится, ее играли на наклонных лесах, на которых актеры рассыпались, какштукатуры, и играли с фонарями в руках, поминутно запевая песни. Автор почему-тонаходился тут же, расхаживая по утлым перекладинам так же свободно, как муха постене, а внизу были липы и яблони, ибо пьеса шла в саду, наполненномвозбужденной публикой.В первом наичаще снился вариант - автор, идя на генеральную, забыл надеть брюки.Первые шаги по улице он делал смущенно, в какой-то надежде, что удастсяпроскочить незамеченным, и даже приготовлял оправдание для прохожих - что-тонасчет ванны, которую он только что брал, и что брюки, мол, за кулисами. Но чемдальше, тем хуже становилось, и бедный автор прилипал к тротуару, искалразносчика газет, его не было, хотел купить пальто, не было денег, скрывался вподъезд и понимал, что на генеральную опоздал...- Ваня! - слабо доносилось со сцены. - Дай желтый!В крайней ложе яруса, находящейся у самого портала сцены, что-то загоралось, изложи косо падал луч раструбом, на полу сцены загоралось желтое круглое пятно,ползло, подхватывая в себя то кресло с потертой обивкой, со сбитой позолотой наручках, то взъерошенного бутафора с деревянным канделябром в руке.Чем ближе к концу шел антракт, тем больше шевелилась сцена. Высоко поднятые,висящие бесчисленными рядами полотнища под небом сцены вдруг оживали. Одно изних уходило вверх и сразу обнажало ряд тысячесвечовых ламп, режущих глаза.Другое почему-то, наоборот, шло вниз, но, не дойдя до полу, уходило. В кулисахпоявлялись темные тени, желтый луч уходил, всасывался в ложу. Где-то стучалимолотками. Появлялся человек в брюках гражданских, но в шпорах и, звеня ими,проходил по сцене. Потом кто-то, наклонившись к полу сцены, кричал в пол,приложив руку ко рту щитком:- Гнобин! Давай!Тогда почти бесшумно все на сцене начинало уезжать вбок. Вот повлекло бутафора,он уехал со своим канделябром, проплыло кресло и стол. Кто-то вбежал натронувшийся круг против движения, заплясал, выравниваясь, и, выравнявшись,уехал. Гудение усилилось, странные, сложные деревянные сооружения, состоящие изнекрашеных крутых лестниц, перекладин, настилов. "Едет мост", - думал я и всегдапочему-то испытывал волнение, когда он становился на место.- Гнобин! Стоп! - кричали на сцене. - Гнобин, дай назад!Мост становился. Затем, брызнув сверху из-под колосников светом в утомленныеглаза, обнажались пузатые лампы, скрывались опять, и грубо измазанное полотнищеспускалось сверху, становилось по косой. "Сторожка..." - думал я, путаясь вгеометрии сцены, нервничая, стараясь прикинуть, как все это будет выглядеть,когда вместо выгородки, сделанной из первых попавшихся сборных вещей из другихпьес, соорудят наконец настоящий мост. В кулисах вспыхивали лупоглазыепрожекторы в козырьках, снизу сцену залило теплой живой волной света. "Рампудал..."Я щурился во тьму на ту фигуру, которая решительным шагом приближалась крежиссерскому столу."Романус идет, значит, сейчас произойдет что-то..." - думал я, заслоняясь рукойот лампы.И действительно, через несколько мгновений надо мною показывалась раздвоеннаябородка, в полутьме сверкали возбужденные глаза дирижера Романуса. В петлице уРомануса поблескивал юбилейный значок с буквами "НТ".- Сэ нон э веро, э бен тровато, 1) а может быть, еще сильней!

1) Если это и неправда, то хорошо найдено (ит.).

- начинал, как обычно, Романус, глаза его вертелись, горя, как у волка в степи.Романус искал жертвы и, не найдя ее, садился рядом со мною.- Как вам это нравится? А? - прищуриваясь, спрашивал меня Романус."Втянет, ой, втянет он меня сейчас в разговор..." - думал я, корчась у лампы.- Нет, вы, будьте добры, скажите ваше мнение, - буравя меня глазом, говорилРоманус, - оно тем более интересно, что вы писатель и не можете относитьсяравнодушно к безобразиям, которые у нас происходят."Ведь как ловко он это делает..." - тоскуя до того, что чесалось тело, думал я.- Ударить концертмейстера и тем более женщину тромбоном в спину? - азартноспрашивал Романус. - Нет-с. Это дудки! Я тридцать пять лет на сцене и такогослучаяеще не видел. Стриж думает, что музыканты свиньи и их можно загонять в закуту?Интересно, как это с писательской точки зрения?Отмалчиваться больше не удавалось. - А что такое?Романус только и ждал этого. Звучным голосом, стараясь, чтобы слышали рабочие, слюбопытством скопляющиеся у рампы, Романус говорил, что Стриж затолкалмузыкантов в карман сцены, где играть нет никакой возможности по следующимпричинам: первое - тесно, второе - темно, а в-третьих, в зале не слышно ниодного звука, в-четвертых, ему стоять негде, музыканты его не видят.- Правда, есть люди, - зычно сообщал Романус, - которые смяслят в музыке небольше, чем некоторые животные..."Чтоб тебя черт взял!" - думал я.- ...в некоторых фруктах!Усилия Романуса увенчивались успехом - из электротехнической будки слышалосьхихиканье, из будки вылезала голова.- Правда, таким лицам нужно не режиссурой заниматься, а торговать квасом уНово-Девичьего кладбища!.. - заливался Романус.Хихиканье повторялось.Далее выяснялось, что безобразия, допущенные Стрижом, дали свои результаты.Тромбонист ткнул в темноте тромбоном концертмейстера Анну Ануфриевну Деньжину вспину так, что...- рентген покажет, чем это кончится!Романус добавлял, что ребра можно ломать не в театре, а в пивной, где, впрочем,некоторые получают свое артистическое образование.Ликующее лицо монтера красовалось над прорезом будки, рот его раздирало смехом.Но Романус утверждает, что это так не кончится. Он научил Анну Ануфриевну, чтоделать. Мы, слава богу, живем в Советском государстве, напоминал Романус, ребрачленам профсоюзов ломать не приходится. Он научил Анну Ануфриевну податьзаявление в местком.- Правда, по вашим глазам я вижу, - продолжал Романус, впиваясь в меня истараясь уловить меня в круге света, - что у вас нет полной уверенности в том,что наш знаменитый председатель месткома так же хорошо разбирается в музыке, какРимский-Корсаков или Шуберт."Вот тип!" - думал я. - Позвольте!.. - стараясь сурово говорить, говорил я.- Нет уж, будем откровенны! - восклицал Романус, пожимая мне руку. - Выписатель! И прекрасно понимаете, что навряд ли Митя Малокрошечный, будь он хотьдвадцать раз председателем, отличит гобой от виолончели или фугу Баха отфокстрота "Аллилуйя".Тут Романус выражал радость, что хорошо еще, что ближайший друг...- ...и собутыльник!..К теноровому хихиканью в электрической будке присоединялся хриплый басок. Надбудкой ликовало уже две головы....Антон Калошин помогает разбираться Малокрошечному в вопросах искусства. Это,впрочем, и не мудрено, ибо до работы в театре Антон служил в пожарной команде,где играл на трубе. А не будь Антона, Романус ручается, что кой-кто изрежиссеров спутал бы, и очень просто, увертюру к "Руслану" с самым обыкновенным"Со святыми упокой"!"Этот человек опасен, - думал я, глядя на Романуса, - опасен по-серьезному.Средств борьбы с ним нет!"Кабы не Калошин, конечно, у нас могли бы заставить играть музыканта, подвесивего кверху ногами к выносному софиту, благо Иван Васильевич не появляется втеатре, но тем не менее придется театру заплатить Анне Ануфриевне за искрошенныеребра. Да и в союз Романус ей посоветовал наведаться, узнать, как там смотрят натакие вещи, про которые действительно можно сказать:- Сэ нон э веро, э бен тровато, а может быть, еще сильнее!Мягкие шаги послышались сзади, приближалось избавление.У стола стоял Андрей Андреевич. Андрей Андреевич был первым помощником режиссерав театре, и он вел пьесу "Черный снег".Андрей Андреевич, полный, плотный блондин лет сорока, с живыми многоопытнымиглазами, знал свое дело хорошо. А дело это было трудное.Андрей Андреевич, одетый по случаю мая не в обычный темный костюм и желтыеботинки, а в синюю сатиновую рубашку и брезентовые желтоватые туфли, подошел кстолу, имея под мышкою неизменную папку.Глаз Романуса запылал сильнее, и Андрей Андреевич не успел еще пристроить папкупод лампой, как вскипел скандал. Начался он с фразы Романуса:- Я категорически протестую против насилия над музыкантами и прошу занести впротокол то, что происходит!- Какие насилия? - спросил Андрей Андреевич служебным голосом и чуть шевельнулбровью.- Если у нас ставятся пьесы, больше похожие на оперу... - начал было Романус, носпохватился, что автор сидит тут же, и продолжал, исказив свое лицо улыбкой вмою сторону, - что и правильно! Ибо наш автор понимает все значение музыки вдраме!.. То... Я прошу отвести оркестру место, где он мог бы играть!- Ему отведено место в кармане, - сказал Андрей Андреевич, делая вид, чтооткрывает папку по срочному делу.- В кармане? А может быть, лучше в суфлерской будке? Или в бутафорской?- Вы сказали, что в трюме нельзя играть.- В трюме? - взвизгнул Романус. - И повторяю, что нельзя. И в чайном буфетенельзя, к вашему сведению.- К вашему сведению, я и сам знаю, что в чайном буфете нельзя, - сказал АндрейАндреевич, и у него шевельнулась другая бровь.- Вы знаете, - ответил Романус и, убедившись, что Стрижа еще нет в партере,продолжал: - Ибо вы старый работник и понимаете в искусстве, чего нельзя сказатьпро кой-кого из режиссеров...- Тем не менее обращайтесь к режиссеру. Он проверял звучание...- Чтобы проверить звучание, нужно иметь кой-какой аппарат, при помощи которогоможно проверить, например, уши! Но если кому-нибудь в детстве...- Я отказываюсь продолжать разговор в таком тоне, - сказал Андрей Андреевич изакрыл папку.- Какой тон?! Какой тон? - изумился Романус. - Я обращаюсь к писателю, пусть онподтвердит свое возмущение по поводу того, как калечат у нас музыкантов!- Позвольте... - начал я, видя изумленный взгляд Андрея Андреевича.- Нет, виноват! - закричал Романус Андрею Андреевичу. - Если помощник, которыйобязан знать сцену как свои пять пальцев...- Прошу не учить меня, как знать сцену, - сказал Андрей Андреевич и оборвалшнурок на папке.- Приходится! Приходится, - ядовито скалясь, прохрипел Романус. - Я занесу впротокол то, что вы говорите! - сказал Андрей Андреевич.- И я буду рад, что вы занесете!- Прошу оставить меня в покое! Вы дезорганизуете работников на репетиции!- Прошу и эти слова занести! - фальцетом вскричал Романус.- Прошу не кричать!- И я прошу не кричать!- Прошу не кричать! - отозвался, сверкая глазами, Андрей Андреевич и вдругбешено закричал: - Верховые! Что вы там делаете?! - и бросился через лесенку насцену.По проходу уже спешил Стриж, а за ним темными силуэтами показались актеры.Начало скандала со Стрижом я помню.Романус поспешил к нему навстречу, подхватил под руку и заговорил:- Фома! Я знаю, что ты ценишь музыку и это не твоя вина, но я прошу и требую,чтобы помощник не смел издеваться над музыкантами!- Верховые! - кричал на сцене Андрей Андреевич. - Где Бобылев?!- Бобылев обедает, - глухо с неба донесся голос.Актеры кольцом окружили Романуса и Стрижа.Было жарко, был май. Сотни раз уже эти люди, лица которых казались загадочными вполутьме над абажуром, мазались краской, перевоплощались, волновались,истощались... Они устали за сезон, нервничали, капризничали, дразнили другдруга. Романус доставил огромное и приятное развлечение.Рослый голубоглазый Скавронский потирал радостно руки и бормотал:- Так, так, так... Давай! Истинный бог! Ты ему все выскажи, Оскар!Все это дало свои результаты.- Попрошу на меня не кричать! - вдруг рявкнул Стриж и треснул пьесой по столу.- Это ты кричишь!! - визгнул Романус.- Правильно! Истинный бог! - веселился Скавронский, подбадривая то Романуса: -Правильно, Оскар! Нам ребра дороже этих спектаклей! - то Стрижа: - А актерыхуже, что ли, музыкантов? Ты, Фома, обрати свое внимание на этот факт!- Квасу бы сейчас, - зевая, сказал Елагин, - а не репетировать... И когда этасклока кончится? Склока продолжалась еще некоторое время, крики неслись изкруга, замыкавшего лампу, и дым поднимался вверх.Но меня уже не интересовала склока. Вытирая потный лоб, я стоял у рампы,смотрел, как художница из макетной - Аврора Госье ходила по краю круга сизмерительной рейкой, прикладывала ее к полу. Лицо Госье было спокойное, чутьпечальное, губы сжаты. Светлые волосы Госье то загорались, точно их подожгли,когда она наклонялась к берегу рампы, то потухали и становились как пепел. И яразмышлял о том, что все, что сейчас происходит, что тянется так мучительно, всеполучит свое завершение...Склока меж тем кончилась.- Давайте, ребятушки! Давайте! - кричал Стриж. - Время теряем!Патрикеев, Владычинский, Скавронский уже ходили по сцене меж бутафорами. Насцену же проследовал и Романус. Его появление не прошло бесседно. Он подошел кВладычинскому и озабоченно спросил у того, не находит ли Владычинский, чтоПатрикеев очень уж злоупотребляет буфонными приемами, вследствие чего публиказасмеется как раз в тот момент, когда у Владычинского важнейшая фраза: "А мнекуда прикажете деваться? Я одинок, я болен..."Владычинский побледнел как смерть, и через минуту и актеры, и рабочие, ибутафоры строем стояли у рампы, слушая, как переругиваются давние врагиВладычинский с Патрикеевым. Владычинский, атлетически сложенный человек, бледныйот природы, а теперь еще более бледный от злобы, сжав кулаки и стараясь, чтобыего мощный голос звучал бы страшно, не глядя на Патрикеева, говорил:- Я займусь вообще этим вопросом! Давно пора обратить внимание на циркачей,которые, играя на штампиках, позорят марку театра!Комический актер Патрикеев, играющий смешных молодых людей на сцене, а в жизнинеобыкновенно ловкий, поворотливый и плотный, старался сделать лицопрезрительное и в то же время страшное, отчего глаза у него выражали печаль, алицо физическую боль, сиплым голоском отвечал:- Попрошу не забываться! Я актер Независимого Театра, а не кинохалтурщик, каквы! Романус стоял в кулисе, удовлетворенно сверкая глазом, голоса ссорящихсяпокрывал голос Стрижа, кричавшего из кресел:- Прекратите это сию минуту! Андрей Андреевич! Давайте тревожные звонки Строеву!Где он? Вы мне производственный план срываете!Андрей Андреевич привычной рукою жал кнопки на щите на посту помощника, и далекогде-то за кулисами, и в буфете, и в фойе тревожно и пронзительно дребезжализвонки.Строев же, заболтавшийся в предбаннике у Торопецкой, в это время, прыгая черезступеньки, спешил к зрительному залу. На сцену он проник не через зал, а сбоку,через ворота на сцену, пробрался к посту, а оттуда к рампе, тихонько позвякиваяшпорами, надетыми на штатские ботинки, и стал, искусно делая вид, чтоприсутствует он здесь уже давным-давно.- Где Строев? - завывал Стриж. - Звоните ему, звоните! Требую прекращения ссоры!

- Звоню! - отвечал Андрей Андреевич. Тут он повернулся и увидел Строева. - Я вамтревожные даю! - сурово сказал Андрей Андреевич, и тотчас звон в театре утих.- Мне? - отозвался Строев. - Зачем мне тревожные звонки? Я здесь десять минут,если не четверть часа... минимум... Мама... миа... - он прочистил горло кашлем.Андрей Андреевич набрал воздуху, но ничего не сказал, а только многозначительнопосмотрел. Набранный же воздух он использовал для того, чтобы прокричать:- Прошу лишних со сцены! Начинаем!Все улеглось, ушли бутафоры, актеры разошлись к своим местам. Романус в кулисешепотом поздравил Патрикеева с тем, как он мужественно и правдиво возражалВладычинскому, которого давно уже пора одернуть.