Глава 14

     ТАИНСТВЕННЫЕ ЧУДОТВОРЦЫУдивительно устроена человеческая память. Ведь вот, кажется, и недавно все этобыло, а между тем восстановить события стройно и последовательно нет никакойвозможности. Выпали звенья из цепи! Кой-что вспоминаешь, прямо так и загоритсяперед глазами, а прочее раскрошилось, рассыпалось, и только одна труха икакой-то дождик в памяти. Да, впрочем, труха и есть. Дождик? Дождик? Ну, месяц,стало быть, который пошел вслед за пьяной ночью, был ноябрь. Ну, тут, конечно,дождь вперемежку с липким снегом. Ну, вы Москву знаете, надо полагать? Сталобыть, описывать ее нечего. Чрезвычайно нехорошо на ее улицах в ноябре. И вучреждениях тоже нехорошо. Но это бы еще с полгоря, худо, когда дома нехорошо.Чем, скажите мне, выводить пятна с одежды? Я пробовал и так и эдак, и тем идругим. И ведь удивительная вещь: например, намочишь бензином, и чудныйрезультат - пятно тает, тает и исчезает. Человек счастлив, ибо ничто так немучает, как пятно на одежде. Неаккуратно, нехорошо, портит нервы. Повесишьпиджак на гвоздик, утром встанешь - пятно на прежнем месте и пахнет чуть-чутьбензином. То же самое после кипятку, спитого чаю, одеколону. Вот чертовщина!Начинаешь злиться, дергаться, но ничего не сделаешь. Нет, видно, кто посадилсебе пятно на одежду, так уж с ним и будет ходить до тех самых пор, пока несгниет и не будет сброшен навсегда самый костюм. Мне-то теперь уж все равло - нодругим пожелаю, чтобы их было как можно меньше. Итак, я выводил пятно и невывел, потом, помнится, все лопались шнурки на ботинках, кашлял и ежедневноходил в "Вестник", страдал от сырости и бессонницы, а читал как попало и богзнает что. Обстоятельства же сложились так, что людей возле меня не стало.Ликоспастов почему-то уехал на Кавказ, приятеля моего, у которого я похищалревольвер, перевели на службу в Ленинград, а Бомбардов заболел воспалениемпочек, и его поместили в лечебницу. Изредка я ходил его навещать, но ему,конечно, было не до разговоров о театре. И понимал он, конечно, что как-никак, апосле случая с "Черным снегом" дотрагиваться до этой темы не следует, а до почекможно, потому что здесь все-таки возможны всякие утешения. Поэтому о почках иговорили, даже Кли в шуточном плане вспоминали, но было как-то невесело.Всякий раз, впрочем, как я видел Бомбардова, я вспоминал о театре, но находил всебе достаточно воли, чтобы ни о чем его не спросить. Я поклялся себе вообще недумать о театре, но клятва эта, конечно, нелепая. Думать запретить нельзя. Номожно запретить справляться о театре. И это я себе запретил.А театр как будто умер и совершенно не давал о себе знать. Никаких известий изнего не приходило. От людей, повторяю, удалился. Ходил в букинистические лавки ипо временам сидел на корточках, в полутьме, роясь в пыльных журналах и,помнится, видел чудесную картинку... триумфальная арка...Тем временем дожди прекратились, и совершенно неожиданно ударил мороз. Окноразделало узором в моей мансарде, и, сидя у окна и дыша на двугривенный иотпечатывая его на обледеневшей поверхности, я понял, что писать пьесы и неиграть их - невозможно.Однако из-под полу по вечерам доносился вальс, один и тот же (кто-то разучивалего), и вальс этот порождал картинки в коробочке, довольно странные и редкие.Так, например, мне казалось, что внизу притон курильщиков опиума, и дажескладывалось нечто, что я развязно мысленно называл - "третьим действием".Именно сизый дым, женщина с асимметричным лицом, какой-то фрачник, отравленныйдымом, и подкрадывающийся к нему с финским отточенным ножом человек с лимоннымлицом и раскосыми глазами. Удар ножом, поток крови. Бред, как видите! Чепуха! Икуда отнести пьесу, в которой подобное третье действие? Да я и не записывалпридуманное. Возникает вопрос, конечно, и прежде всего он возникает у менясамого - почему человек, закопавший самого себя в мансарде, потерпевший крупнуюнеудачу, да еще и меланхолик (это-то я понимаю, не беспокойтесь), не сделалвторичной попытки лишить себя жизни?Признаюсь прямо: первый опыт вызвал какое-то отвращение к этому насильственномуакту. Это, если говорить обо мне. Но истинная причина, конечно, не в этом. Всемуприходит час. Впрочем, не будем распространяться на эту тему.Что касается внешнего мира, то все-таки вовсе отрезаться от него невозможно, идавал он себя знать потому, что в тот период времени, когда я получал отГавриила Степановича то пятьдесят, то сто рублей, я подписался на тритеатральных журнала и на "Вечернюю Москву".И приходили номера этих журналов более или менее аккуратно. Просматривая отдел"Театральные новости", я нет-нет да и натыкался на известия о моих знакомых.Так, пятнадцатого декабря прочитал:"Известный писатель Измаил Александрович Бондаревский заканчивает пьесу"Монмартрские ножи", из жизни эмиграции. Пьеса, по слухам, будет предоставленаавтором Старому Театру".Семнадцатого я развернул газету и наткнулся на следующее известие:"Известный писатель Е. Агап>енов усиленно работает над комедией "Деверь" позаказу Театра Дружной Когорты".Двадцать второго было напечатано:"Драматург Клинкер в беседе с нашим сотрудником поделился сообщением о пьесе,которую он намерен предоставить Независимому Театру. Альберт Альбертовичсообщил, что пьеса его представляет собою широко развернутое полотно гражданскойвойны под Касимовым. Пьеса называется условно "Приступ".А дальше как бы град пошел: и двадцать первого, и двадцать четвертого, идвадцать шестого. Газета - и в ней на третьей полосе мутноватое изображениемолодого человека, с необыкновенно мрачной головой и как бы бодающего кого-то, исообщение, что это Прок И. С. Драма. Кончает третий акт.Жвенко Онисим. Анбакомов. Четыре, пять актов.Второго января и я обиделся.Было напечатано:"Консультант М.Панин созвал совещание в Независимом Театре группы драматургов.Тема - сочинение современной пьесы для Независимого Театра".Заметка была озаглавлена "Пора, давно пора!", и в ней выражалось сожаление иукоризна Независимому Театру в том, что он единственный из всех театров до сихпор еще не поставил ни одной современной пьесы, отображающей нашу эпоху. "Амежду тем, - писала газета, - именно он, и преимущественно он, НезависимыйТеатр, как никакой другой, в состоянии достойным образом раскрыть пьесусовременного драматурга, ежели за это раскрытие возьмутся такие мастера, какИван Васильевич и Аристарх Платонович".Далее следовали справедливые укоры и по адресу драматургов, не удосужившихся досих пор создать произведение, достойное Независимого Театра.Я приобрел привычку разговаривать с самим собой.- Позвольте, - обиженно надувая губы, бормотал я, - как это никто не написалпьесу? А мост? А гармоника? Кровь на затоптанном снегу?Вьюга посвистывала за окном, мне казалось, что во вьюге за окном все тот жепроклятый мост, что гармоника поет и слышны сухие выстрелы.Чай остывал в стакане, со страницы газеты глядело на меня лицо с бакенбардами.Ниже была напечатана телеграмма, присланная Аристархом Платоновичем совещанию:"Телом в Калькутте, душою с вами".- Ишь какая жизнь кипит там, гудит, как в плотине, - шептал я, зевая, - а я какбудто погребен.Ночь уплывает, уплывает и завтрашний день, уплывут они все, сколько их будетотпущено, и ничего не останется, кроме неудачи.Хромая, гладя больное колено, я тащился к дивану, начинал снимать пиджак, ежилсяот холода, заводил часы.Так прошло много ночей, их я помню, но как-то все скопом, - было холодно спать.Дни же как будто вымыло из памяти - ничего не помню.Так тянулось до конца января, и вот тут отчетливо я помню сон, приснившийся вночь с двадцатого на двадцать первое.Громадный зал во дворце, и будто бы иду по залу. В подсвечниках дымно горятсвечи, тяжелые, жирные, золотистые. Одет я странно, ноги обтянуты трико, словом,я не в нашем веке, а в пятнадцатом. Иду я по залу, а на поясе у меня кинжал. Всяпрелесть сна заключалась не в том, что я явный правитель, а именно в этомкинжале, которого явно боялись придворные, стоящие у дверей. Вино не можетопьянить так, как этот кинжал, и, улыбаясь, нет, смеясь во сне, я бесшумно шел кдверям.Сон был прелестен до такой степени, что, проснувшись, я еще смеялся некотороевремя.И тут стукнули в дверь, и я подошел в одеяле, шаркая разорванными туфлями, ирука соседки просунулась в щель и подала мне конверт. Золотые буквы "НТ"сверкали на нем.Я разорвал его, вот он и сейчас, распоротый косо, лежит передо мною (и я увезуего с собой!). В конверте был лист опять-таки с золотыми готическими буквами, икрупным, жирным почерком Фомы Стрижа было написано:"Дорогой Сергей Леонтьевич!Немедленно в Театр! Завтра начинаю репетировать "Черный снег"в 12 часов дня.Ваш Ф. СтрижЯ сел, криво улыбаясь, на диван, дико глядя в листок и думая о кинжале, потомпочему-то о Людмиле Сильвестровне, глядя на голые колени. В дверь тем временем стучали властно и весело.- Да, - сказал я.Тут в комнату вошел Бомбардов. Бледный с желтизной, показавшийся выше ростомпосле болезни, и голосом, от нее же изменившимся, он сказал:- Знаете уже? Я нарочно заехал к вам.И, встав перед ним во всей наготе и нищете, волоча по полу старое одеяло, япоцеловал его, уронив листок.- Как же это могло случиться? - спросил я, наклоняясь к полу.- Этого даже я не пойму, - ответил мне дорогой мой гость, - никто не поймет идаже никогда не узнает. Думаю, что это сделали Панин со Стрижом. Но как они этосделали - неизвестно, ибо это выше человеческих сил. Короче: это чудо.