Глава 12

           СИВЦЕВ ВРАЖЕКЯ и не заметил, как мы с Торопецкой переписали пьесу. И не успел я подумать, чтобудет теперь далее, как судьба сама подсказала это.Клюквин привез мне письмо."Глубочайше уважаемыйЛеонтий Сергеевич!.."Почему, черт возьми, им хочется, чтобы я был Леонтием Сергеевичем? Вероятно, этоудобнее выговаривать, чем Сергей Леонтьевич?.. Впрочем, это неважно!"...Вы должны читать Вашу пиэсу Ивану Васильевичу. Для этого Вам надлежитприбыть в Сивцев Вражек 13-го в понедельник в 12 часов дня.Глубоко преданныйФома Стриж".Я взволновался чрезвычайно, понимая, что письмо это исключительной важости.Я решил так: крахмальный воротник, галстук синий, костым серый. Последнее решитьбыло нетрудно, ибо серый костюм был моим единственным приличным костюмом.Держаться вежливо, но с достоинством и, боже сохрани, без намека на угодливость.

Тринадцатое, как хорошо помню, было на другой день, и утром я повидался в театрес Бомбардовым.Наставления его показались мне странными до чрезвычайности.- Как пройдете большой серый дом, - говорил Бомбардов, - повернете налево, втупичок. Тут уж легко найдете. Ворота резные, чугунные, дом с колоннами. С улицывхода нету, а поверните за угол во дворе. Там увидите человека в тулупе, он увас спросит: "Вы зачем!" - а вы ему скажите только одно слово: "Назначено".- Это пароль? - спросил я. - А если человека не будет?- Он будет, - сказал холодно Бомбардов и продолжал: - За углом, как раз напротивчеловека в тулупе, вы увидите автомобиль без колес на домкрате, а возле неговедро и человека, который моет автомобиль.- Вы сегодня там были? - спросил я в волнении.- Я был там месяц тому назад.- Так почем же вы знаете, что человек будет мыть автомобиль?- Потому, что он каждый день его моет, сняв колеса.- А когда же Иван Васильевич ездит в нем?- Он никогда в нем и не ездит.- Почему?- А куда же он будет ездить?- Ну, скажем, в театр?- Иван Васильевич в театр приезжает два раза в год на генеральные репетиции, итогда ему нанимают извозчика Дрыкина.- Вот тебе на! Зачем же извозчик, если есть автомобиль?- А если шофер умрет от разрыва сердца за рулем, а автомобиль возьмет да ивъедет в окно, тогда что прикажете делать?- Позвольте, а если лошадь понесет?- Дрыкинская лошадь не понесет. Она только шагом ходит. Напротив же как разчеловека с ведром - дверь. Войдите и подымайтесь по деревянной лестнице. Потомеще дверь. Войдите. Там увидите черный бюст Островского. А напротив беленькиеколонны и черная-пречерная печка, возле которой сидит на корточках человек вваленках и топит ее. Я рассмеялся.- Вы уверены, что он непременно будет и непременно на корточках?- Непременно, - сухо ответил Бомбардов, ничуть не смеясь.- Любопытно проверить!- Проверьте. Он спросит тревожно: "Вы куда?" А вы ответьте...- Назначено?- Угу. Тогда он вам скажет: "Пальтецо снимите здесь", - и вы попадете впереднюю, и тут выйдет к вам фельдшерица и спросит: "Вы зачем?" И вы ответите...

Я кивнул головой.- Иван Васильевич вас спросит первым долгом, кто был ваш отец. Он кто был?- Вице-губернатор.Бомбардов сморщился.- Э... нет, это, пожалуй, не подходит. Нет, нет. Вы скажите так: служил в банке.

- Вот уж это мне не нравится. Почему я должен врать с первого же момента?- А потому что это может его испугать, а...Я только моргал глазами.- ...а вам все равно, банк ли, или что другое. Потом он спросит, как выотноситесь к гомеопатии. А вы скажите, что принимали капли от желудка в прошломгоду и они вам очень помогли. Тут прогремели звонки, Бомбардов заторопился, емунужно было идти на репетицию, и дальнейшие наставления он давал сокращенно.- Мишку Панина вы не знаете, родились в Москве, - скороговоркой сообщалБомбардов, - насчет Фомы скажите, что он вам не понравился. Когда будете насчетпьесы говорить, то не возражайте. Там выстрел в третьем акте, так вы его нечитайте...- Как не читать, когда он застрелился?!Звонки повторились. Бомбардов бросился бежать в полутьму, издали донесся еготихий крик:- Выстрела не читайте! И насморка у вас нет!Совершенно ошеломленный загадками Бомбардова, я минута в минуту в полдень был втупике на Сивцевом Вражке.Во дворе мужчины в тулупе не было, но как раз на том месте, где Бомбардов иговорил, стояла баба в платке. Она спросила: "Вам чего?" - и подозрительнопоглядела на меня. Слово "назначено" совершенно ее удовлетворило, и я повернулза угол. Точка в точку в том месте, где было указано, стояла кофейного цветамашина, но на колесах, и человек тряпкой вытирал кузов. Рядом с машиной стояловедро и какая-то бутыль.Следуя указаниям Бомбардова, я шел безошибочно и попал к бюсту Островского."Э..." - подумал я, вспомнив Бомбардова: в печке весело пылали березовые дрова,но никого на корточках не было. Но не успел я усмехнуться, как старинная дубоваятемнолакированная дверь открылась, и из нее вышел старикашка с кочергой в рукахи в заплатанных валенках. Увидев меня, он испугался и заморгал глазами. "Вамчто, гражданин?" - спросил он. "Назначено", - ответил я, упиваясь силоймагического слова. Старикашка посветлел и махнул кочергой в направлении другойдвери. Там горела старинная лампочка под потолком. Я снял пальто, под мышку взялпьесу, стукнул в дверь. Тотчас за дверью послышался звук снимаемой цепи, потомповернулся ключ в дверях, и выглянула женщина в белой косынке и белом халате."Вам что?" - спросила она. "Назначено", - ответил я. Женщина посторонилась,пропустила меня внутрь и внимательно поглядела на меня.- На дворе холодно? - спросила она.- Нет, хорошая погода, бабье лето, - ответил я.- Насморка у вас нету? - спросила женщина.Я вздрогнул, вспомнив Бомбардова, и сказал:- Нету, нету.- Постучите сюда и входите, - сурово сказала женщина и скрылась. Перед тем какстукнуть в темную, окованную металлическими полосами дверь, я огляделся.Белая печка, громадные шкафы какие-то. Пахло мятой и еще какой-то приятнойтравой. Стояла полная тишина, и она вдруг прервалась боем хриплым. Билодвенадцать раз, и затем тревожно прокуковала кукушка за шкафом. Я стукнул в дверь, потом нажал рукой на громадное тяжкое кольцо, дверь впустиламеня в большую светлую комнату.Я волновался, я ничего почти не разглядел, кроме дивана, на котором сидел ИванВасильевич. Он был точно такой же, как на портрете, только немножко свежее имоложе. Черные его, чуть тронутые проседью, усы были прекрасно подкручены. Нагруди, на золотой цепи, висел лорнет.Иван Васильевич поразил меня очаровательностью своей улыбки.- Очень приятно, - молвил он, чуть картавя, - прошу садиться.И я сел в кресло.- Ваше имя и отчество? - ласково глядя на меня, спросил Иван Васильевич.- Сергей Леонтьевич.- Очень приятно! Ну-с, как изволите поживать, Сергей Пафнутьевич? - И, ласковоглядя на меня, Иван Васильевич побарабанил пальцами по столу, на котором лежалогрызок карандаша и стоял стакан с водой, почему-то накрытый бумажкою.- Покорнейше благодарю вас, хорошо.- Простуды не чувствуете?- Нет.Иван Васильевич как-то покряхтел и спросил:- А здоровье вашего батюшки как?- Мой отец умер.- Ужасно, - ответил Иван Васильевич, - а к кому обращались? Кто лечил?- Не могу сказать точно, но, кажется, профессор... профессор Янковский.- Это напрасно, - отозвался Иван Васильевич, - нужно было обратиться кпрофессору Плетушкову, тогда бы ничего не было.Я выразил на своем лице сожаление, что не обратились к Плетушкову. - А ещелучше... гм... гм... гомеопаты, - продолжал Иван Васильевич, - прямо до ужасавсем помогают. - Тут он кинул беглый взгляд на стакан. - Вы верите в гомеопатию?

"Бомбардов - потрясающий человек", - подумал я и начал что-то неопределенноговорить:- С одной стороны, конечно... Я лично... хотя многие и не верят...- Напрасно! - сказал Иван Васильевич, - пятнадцать капель, и вы перестанетечто-нибудь чувствовать. - И опять он покряхтел и продолжал: - А ваш батюшка,Сергей Панфилыч, кем был?- Сергей Леонтьевич, - ласково сказал я.- Тысячу извинений! - воскликнул Иван Васильевич. - Так он кем был?"Да не стану я врать!" - подумал я и сказал:- Он служил вице-губернатором.Это известие согнало улыбку с лица Ивана Васильевича.- Так, так, так, - озабоченно сказал он, помолчал, побарабанил и сказал: - Ну-с,приступим.Я развернул рукопись, кашлянул, обмер, еще раз кашлянул и начал читать.Я прочел заглавие, потом длинный список действующих лиц и приступил к чтениюпервого акта:- "Огоньки вдали, двор, засыпанный снегом, дверь флигеля. Из флигеля глухослышен "Фауст", которого играют на рояли..."Приходилось ли вам когда-либо читать пьесу один на один кому-нибудь? Это оченьтрудная вещь, уверяю вас. Я изредка поднимал глаза на Ивана Васильевича, вытираллоб платком.Иван Васильевич сидел совершенно неподвижно и смотрел на меня в лорнет, неотрываясь. Смутило меня чрезвычайно то обстоятельство, что он ни разу неулыбнулся, хотя уже в первой картине были смешные места. Актеры очень смеялись,слыша их на чтении, а один рассмеялся до слез.Иван же Васильевич не только не смеялся, но даже перестал крякать. И всякий раз,как я поднимал на него взор, видел одно и то же: уставившийся на меня золотойлорнет и в нем немигающие глаза. Вследствие этого мне стало казаться, чтосмешные эти места вовсе не смешны. Так я дошел до конца первой картины иприступил ко второй. В полной тишине слышался только мой монотонный голос, былопохоже, что дьячок читает по покойнику.Мною стала овладевать какая-то апатия и желание закрыть толстую тетрадь. Мнеказалось, что Иван Васильевич грозно скажет: "Кончится ли это когда-нибудь?"Голос мой охрип, я изредка прочищал горло кашлем, читал то тенором, то низкимбасом, раза два вылетели неожиданные петухи, но и они никого не рассмешили - ниИвана Васильевича, ни меня.Некоторое облегчение внесло внезапное появление женщины в белом. Она бесшумновошла, Иван Васильевич быстро посмотрел на часы. Женщина подала ИвануВасильевичу рюмку, Иван Васильевич выпил лекарство, запил его водою из стакана,закрыл его крышечкой и опять поглядел на часы. Женщина поклонилась ИвануВасильевичу древнерусским поклоном и надменно ушла.- Ну-с, продолжайте, - сказал Иван Васильевич, и я опять начал читать. Далекопрокричала кукушка. Потом где-то за ширмами прозвенел телефон.- Извините, - сказал Иван Васильевич, - это меня зовут по важнейшему делу изучреждения. - Да, - послышался его голос из-за ширм, - да... Гм... гм... Это всешайка работает. Приказываю держать все это в строжайшем секрете. Вечером у менябудет один верный человек, и мы разработаем план...Иван Васильевич вернулся, и мы дошли до конца пятой картины. И тут в началешестой произошло поразительное происшествие. Я уловил ухом, как где-то хлопнуладверь, послышался где-то громкий и, как мне показалось, фальшивый плач, дверь,не та, в которую я пошел, а, по-видимому, ведущая во внутренние покои,распахнулась, и в комнату влетел, надо полагать осатаневший от страху, жирныйполосатый кот. Он шарахнулся мимо меня к тюлевой занавеске, вцепился в нее иполез вверх. Тюль не выдержал его тяжести, и на нем тотчас появились дыры.Продолжая раздирать занавеску, кот долез до верху и оттуда оглянулся состервенелым видом. Иван Васильевич уронил лорнет, и в комнату вбежала ЛюдмилаСильвестровна Пряхина. Кот, лишь только ее увидел, сделал попытку полезть ещевыше, но дальше был потолок. Животное сорвалось с круглого карниза и повисло,закоченев, на занавеске.Пряхина вбежала с закрытыми глазами, прижав кулак со скомканным и мокрым платкомко лбу, а в другой руке держа платок кружевной, сухой и чистый. Добежав досередины комнаты, она опустилась на одно колено, наклонила голову и рукупротянула вперед, как бы пленник, отдающий меч победителю.- Я не сойду с места, - прокричала визгливо Пряхина, - пока не получу защиты,мой учитель! Пеликан - предатель! Бог все видит, все!Тут тюль хрустнул, и под котом расплылась полуаршинная дыра.- Брысь!! - вдруг отчаянно крикнул Иван Васильевич и захлопал в ладоши.Кот сполз с занавески, распоров ее донизу, и выскочил из комнаты, а Пряхиназарыдала громовым голосом и, закрыв глаза руками, вскричала, давясь в слезах:- Что я слышу?! Что я слышу?! Неужели мой учитель и благодетель гонит меня?!Боже, боже!! Ты видишь?!- Оглянитесь, Людмила Сильвестровна! - отчаянно закричал Иван Васильевич, и тутеще в дверях появилась старушка, которая крикнула:- Милочка! Назад! Чужой!..Тут Людмила Сильвестровна открыла глаза и увидела мой серый костюм в серомкресле. Она выпучила глаза на меня, и слезы, как мне показалось, в мгновенье окавысохли на ней. Она вскочила с колен, прошептала: "Господи..." - и кинулась вон.Тут же исчезла и старушка, и дверь закрылась.Мы помолчали с Иваном Васильевичем. После долгой паузы он побарабанил пальцамипо столу.- Ну-с, как вам понравилось? - спросил он и добавил тоскливо: - Пропалазанавеска к черту.Еще помолчали.- Вас, конечно, поражает эта сцена? - осведомился Иван Васильевич и закряхтел.Закряхтел и я и заерзал в кресле, решительно не зная, что ответить, - сцена менянисколько не поразила. Я прекрасно понял, что это продолжение той сцены, чтобыла в предбаннике, и что Пряхина исполнила свое обещание броситься в ноги ИвануВасильевичу. - Это мы репетировали, - вдруг сообщил Иван Васильевич, - а вы, наверное,подумали, что это просто скандал! Каково? А?- Изумительно, - сказал я, пряча глаза.- Мы любим так иногда внезапно освежить в памяти какую-нибудь сцену... гм...гм... этюды очень важны. А на счет Пеликана вы не верьте. Пеликан -доблестнейший и полезнейший человек!..Иван Васильевич поглядел тоскливо на занавеску и сказал:- Ну-с, продолжим!Продолжить мы не могли, так как вошла та самая старушка, что была в дверях.- Тетушка моя, Настасья Ивановна, - сказал Иван Васильевич. Я поклонился.Приятная старушка посмотрела на меня ласково, села и спросила:- Как ваше здоровье?- Благодарю вас покорнейше, - кланяясь, ответил я, - я совершенно здоров.Помолчали, причем тетушка и Иван Васильевич поглядели на занавеску и обменялисьгорьким взглядом.- Зачем изволили пожаловать к Ивану Васильевичу?- Леонтий Сергеевич, - отозвался Иван Васильевич, - пьесу мне принес.- Чью пьесу? - спросила старушка, глядя на меня печальными глазами.- Леонтий Сергеевич сам сочинили пьесу!- А зачем? - тревожно спросила Настасья Ивановна.- Как зачем?.. Гм... гм...- Разве уж и пьес не стало? - ласково-укоризненно спросила Настасья Ивановна. -Какие хорошие пьесы есть. И сколько их! Начнешь играть - в двадцать лет всех непереиграешь. Зачем же вам тревожиться сочинять?Она была так убедительна, что я не нашелся, что сказать. Но Иван Васильевичпобарабанил и сказал:- Леонтий Леонтьевич современную пьесу сочинил!Тут старушка встревожилась.- Мы против властей не бунтуем, - сказала она.- Зачем же бунтовать, - поддержал ее я.- А "Плоды просвещения" вам не нравятся? - тревожно-робко спросила НастасьяИвановна. - А ведь какая хорошая пьеса. И Милочке роль есть... - она вздохнула,поднялась. - Поклон батюшке, пожалуйста, передайте.- Батюшка Сергея Сергеевича умер, - сообщил Иван Васильевич.- Царство небесное, - сказала старушка вежливо, - он, чай, не знает, что выпьесы сочиняете? А отчего умер?- Не того доктора пригласили, - сообщил Иван Васильевич. - Леонтий Пафнутьевичмне рассказал эту горестную историю.- А ваше-то имечко как же, я что-то не пойму, - сказала Настасья Ивановна, - тоЛеонтий, то Сергей! Разве уж и имена позволяют менять? У нас один фамилиюпеременил. Теперь и разбери-ко, кто он такой!- Я - Сергей Леонтьевич, - сказал я сиплым голосом.- Тысячу извинений, - воскликнул Иван Васильевич, - это я спутал!- Ну, не буду мешать, - отозвалась старушка.- Кота надо высечь, - сказал Иван Васильевич, - это не кот, а бандит. Нас вообщебандиты одолели, - заметил он интимно, - уж не знаем, что и делать!Вместе с надвигающимися сумерками наступила и катастрофа.Я прочитал:- "Б а х т и н (Петрову). Ну, прощай! Очень скоро ты придешь за мною...П е т р о в. Что ты делаешь?!Б а х т и н (стреляет себе в висок, падает, вдали послышалась гармони...)"- Вот это напрасно! - воскликнул Иван Васильевич. - Зачем это? Это надовычеркнуть, не медля ни секунды. Помилуйте! Зачем же стрелять?- Но он должен кончить самоубийством, - кашлянув, ответил я.- И очень хорошо! Пусть кончит и пусть заколется кинжалом!- Но, видите ли, дело происходит в гражданскую войну... Кинжалы уже неприменялись...- Нет, применялись, - возразил Иван Васильевич, - мне рассказывал этот... какего... забыл... что применялись... Вы вычеркните этот выстрел!..Я промолчал, совершая грустную ошибку, и прочитал дальше: - "(...моника и отдельные выстрелы. На мосту появился человек с винтовкой вруке. Луна...)"- Боже мой! - воскликнул Иван Васильевич. - Выстрелы! Опять выстрелы! Что забедствие такое! Знаете что, Лео... знаете что, вы эту сцену вычеркните, оналишняя.- Я считал, - сказал я, стараясь говорить как можно мягче, - эту сценуглавной... Тут, видите ли...- Форменное заблуждение! - отрезал Иван Васильевич. - Эта сцена не только неглавная, но ее вовсе не нужно. Зачем это? Ваш этот, как его?.. - Ну да... ну да,вот он закололся там вдали, - Иван Васильевич махнул рукой куда-то очень далеко,- а приходит домой другой и говорит матери - Бехтеев закололся!- Но матери нет, - сказал я, ошеломленно глядя на стакан с крышечкой.- Нужно обязательно! Вы напишите ее. Это нетрудно. Сперва кажется, что трудно -не было матери, и вдруг она есть, - но это заблуждение, это очень легко. И вотстарушка рыдает дома, а который принес известие... Назовите его Иванов...- Но ведь Бахтин герой! У него монологи на мосту... Я полагал...- А Иванов и скажет все его монологи!.. У вас хорошие монологи, их нужносохранить. Иванов и скажет - вот Петя закололся и перед смертью сказал то-то,то-то и то-то... Очень сильная сцена будет.- Но как же быть, Иван Васильевич, ведь у меня же на мосту массовая сцена... тамстолкнулись массы...- А они пусть за сценой столкнутся. Мы этого видеть не должны ни в коем случае.Ужасно, когда они на сцене сталкиваются! Ваше счастье, Сергей Леонтьевич, -сказал Иван Васильевич, единственный раз попав правильно, - что вы не изволитезнать некоего Мишу Панина!.. (Я похолодел.) Это, я вам скажу, удивительнаяличность! Мы его держим на черный день, вдруг что-нибудь случится, тут мы его ипустим в ход... Вот он нам пьесочку тоже доставил, удружил, можно сказать, -"Стенька Разин". Я приехал в театр, подъезжаю, издали еще слышу, окна былираскрыты, - грохот, свист, крики, ругань, и палят из ружей! Лошадь едва непонесла, я думал, что бунт в театре! Ужас! Оказывается, это Стриж репетирует! Яговорю Августе Авдеевне: вы, говорю, куда же смотрели? Вы, спрашиваю, хотите,чтобы меня расстреляли самого? А ну как Стриж этот спалит театр, ведь меня поголовке не погладят, не правда ли-с? Августа Авдеевна, на что уж доблестнаяженщина, отвечает: "Казните меня, Иван Васильевич, ничего со Стрижем сделать немогу!" Этот Стриж - чума у нас в театре. Вы, если его увидите, за версту от негобегите куда глаза глядят. (Я похолодел.) Ну конечно, это все с благословениянекоего Аристарха Платоныча, ну его вы не знаете, слава богу! А вы - выстрелы!За эти выстрелы знаете, что может быть? Ну-с, продолжимте. И мы продолжили, и,когда уже стало темнеть, я осипшим голосом произнес: "Конец".И вскоре ужас и отчаяние охватили меня, и показалось мне, что я построил домик илишь только в него переехал, как рухнула крыша.- Очень хорошо, - сказал Иван Васильевич по окончании чтения, - теперь вам надоначать работать над этимматериалом.Я хотел вскрикнуть:"Как?!"Но не вскрикнул.И Иван Васильевич, все более входя во вкус, стал подробно рассказывать, какработать над этим материалом. Сестру, которая была в пьесе, надлежало превратитьв мать. Но так как у сестры был жених, а у пятидесятипятилетней матери (ИванВасильевич тут же окрестил ее Антониной) жениха, конечно, быть не могло, то уменя вылетала из пьесы целая роль, да, главное, которая мне очень нравилась.Сумерки лезли в комнату.Побывала фельдшерица, и опять принял Иван Васильевичкакие-то капли. Потом какая-то сморщенная старушка принесла настольную лампочку,и стал вечер.В голове у меня начался какой-то кавардак. Стучали молоты в виске. От голода уменя что-то взмывало внутри, и перед глазами скашивалась временами комната. Но,главное, сцена на мосту улетала, а с нею улетал и мой герой.Нет, пожалуй, самым главным было то, что совершается, по-видимому, какое-тонедоразумение. Перед моими глазами всплывала вдруг афиша, на которой пьеса ужестояла, в кармане хрустел, как казалось мне, последний непроеденный червонец изчисла полученных за пьесу, Фома Стриж как будто стоял за спиной и уверял, чтопьесу выпустит через два месяца, а здесь было совершенно ясно, что пьесы вообщеникакой нет и что ее нужно сочинить с самого начала и до конца заново. В дикомхороводе передо мною танцевал Миша Панин, Евлампия, Стриж, картинки изпредбанника, но не было пьесы.Но дальше произошло совсем уже непредвиденное и даже, как мне казалось,немыслимое.Показав (и очень хорошо показав), как закалывается Бахтин, которого ИванВасильевич прочно окрестил Бехтеевым, он вдруг закряхтел и повел такую речь:- Вот вам бы какую пьесу сочинить... Колоссальные деньги можете заработать водин миг. Глубокая психологическая драма... Судьба артистки. Будто бы в некоемцарстве живет артистка, и вот шайка врагов ее травит, преследует и жить недает... А она только воссылает моления за своих врагов..."И скандалы устраивает", - вдруг в приливе неожиданной злобы подумал я.- Богу воссылает моления, Иван Васильевич?Этот вопрос озадачил Ивана Васильевича. Он покряхтел и ответил:- Богу?.. Гм... гм... Нет, ни в каком случае. Богу вы не пишите... Не богу, а...искусству, которому она глубочайше предана. А травит ее шайка злодеев, иподзуживает эту шайку некий волшебник Черномор. Вы напишите, что он в Африкууехал и передал свою власть некоей даме Икс. Ужасная женщина. Сидит за конторкойи на все способна. Сядете с ней чай пить, внимательно смотрите, а то она вамтакого сахару положит в чаек..."Батюшки, да ведь это он про Торопецкую!" - подумал я.- ...что вы хлебнете, да ноги и протянете. Она да еще ужасный злодей Стриж... тоесть я... один режиссер...Я сидел, тупо глядя на Ивана Васильевича. Улыбка постепенно сползала с его лица,и я вдруг увидел, что глаза у него совсем не ласковые.- Вы, как видно, упрямый человек, - сказал он весьма мрачно и пожевал губами.- Нет, Иван Васильевич, но просто я далек от артистического мира и...- А вы его изучите! Это очень легко. У нас в театре такие персонати, что тольколюбуйтесь на них... Сразу полтора акта пьесы готовы! Такие расхаживают, что таки ждешь, что он или сапоги из уборной стянет, или финский нож вам в спинувсадит.- Это ужасно, - произнес я больным голосом и тронул висок.- Я вижу, что вас это не увлекает... Вы человек неподатливый! Впрочем, вашапьеса тоже хорошая, - молвил Иван Васильевич, пытливо всматриваясь в меня, -теперь только стоит ее сочинить, и все будет готово...На гнущихся ногах, со стуком в голове я выходил и с озлоблением глянул начерного Островского. Я что-то бормотал, спускаясь по скрипучей деревяннойлестнице, и ставшая ненавистной пьеса оттягивала мне руки. Ветер рванул с меняшляпу при выходе во двор, и я поймал ее в луже. Бабьего лета не было и в помине.Дождь брызгал косыми струями, под ногами хлюпало, мокрые листья срывались сдеревьев в саду. Текло за воротник.Шепча какие-то бессмысленные проклятия жизни, себе, я шел, глядя на фонари,тускло горящие в сетке дождя.На углу какого-то переулка слабо мерцал огонек в киоске. Газеты, придавленныекирпичами, мокли на прилавке, и неизвестно зачем я купил журнал "Лик Мельпомены"с нарисованным мужчиной в трико в обтяжку, с перышком в шапочке и наиграннымиподрисованными глазами.Удивительно омерзительной показалась мне моя комната. Я швырнул разбухшую отводы пьесу на пол, сел к столу и придавил висок рукой, чтобы он утих. Другойрукою я отщипывал кусочки черного хлеба и жевал их.Сняв руку с виска, я стал перелистывать отсыревший "Лик Мельпомены". Видна былакакая-то девица в фижмах, мелькнул заголовок "Обратить внимание", другой -"Распоясавшийся тенор ди грациа", и вдруг мелькнула моя фамилия. Я до такойстепени удивился, что у меня даже прошла голова. Вот фамилия мелькнула еще иеще, а потом мелькнул и Лопе де Вега. Сомнений не было, передо мною был фельетон"Не в свои сани", и героем этого фельетона был я. Я забыл, в чем была сутьфельетона. Помнится смутно его начало:"На Парнасе было скучно.- Чтой-то новенького никого нет, - зевая,сказал Жан-Батист Мольер.- Да, скучновато, - отозвался Шекспир..."Помнится, дальше открывалась дверь, и входил я - черноволосый молодой человек столстейшей драмой под мышкой.Надо мною смеялись, в этом не было сомнений, - смеялись злобно все. И Шекспир, иЛопе де Вега, и ехидный Мольер, спрашивающий меня, не написал ли я чего-либовроде "Тартюфа", и Чехов, которого я по книгам принимал за деликатнейшегочеловека, но резвее всех издевался автор фельетона, которого звали Волкодав.Смешно вспоминать теперь, но озлобление мое было безгранично. Я расхаживал покомнате, чувствуя себя оскорбленным безвинно, напрасно, ни за что ни про что.Дикие мечтания о том, чтобы застрелить Волкодава, перемежались недоуменнымиразмышлениями о том, в чем же я виноват?- Это афиша! - шептал я. - Но я разве ее сочинял? Вот тебе! - шептал я, и мнемерещилось, как, заливаясь кровью, передо мною валится Волкодав на пол.Тут запахло табачным нагаром из трубки, дверь скрипнула, и в комнате оказалсяЛикоспастов в мокром плаще.- Читал? - спросил он радостно. - Да, брат, поздравляю, продернули. Ну, что жподелаешь - назвался груздем, полезай в кузов. Я как увидел, пошел к тебе, надонавестить друга, - и он повесил стоящий колом плащ на гвоздик.- Кто это Волкодав? - глухо спросил я.- А зачем тебе?- Ах, ты знаешь?..- Да ведь ты же с ним знаком.- Никакого Волкодава не знаю!- Ну как же не знаешь! Я же тебя и познакомил... Помнишь, на улице... Еще афишаэта смешная... Софокл...Тут я вспомнил задумчивого толстяка, глядевшего на мои волосы... "Черныеволосы!.."- Что же я этому сукину сыну сделал? - спросил я запальчиво.Ликоспастов покачал головою.- Э, брат, нехорошо, нехо-ро-шо. Тебя, как я вижу, гордыня совершенно обуяла.Что же это, уж и слова никто про тебя не смей сказать? Без критики не проживешь.

- Какая это критика?! Он издевается... Кто он такой?- Он драматург, - ответил Ликоспастов, - пять пьес написал. И славный малый, тызря злишься. Ну, конечно, обидно ему немного. Всем обидно...- Да ведь не я же сочинял афишу? Разве я виноват в том, что у них в репертуареСофокл и Лопе де Вега... и...- Ты все-таки не Софокл, - злобно ухмыльнувшись, сказал Ликоспастов, - я, брат,двадцать пять лет пишу, - продолжал он, - однако вот в Софоклы не попал, - онвздохнул.Я почувствовал, что мне нечего говорить в ответ Ликоспастову. Нечего! Сказатьтак: "Не попал, потому что ты писал плохо, а я хорошо!" Можно ли так сказать, явас спрашиваю? Можно?Я молчал, а Ликоспастов продолжал:- Конечно, в общественности эта афиша вызвала волнение. Меня уж многиерасспрашивали. Огорчает афишка-то! Да я, впрочем, не спорить пришел, а, узнавпро вторую беду твою, пришел утешить, потолковать с другом...- Какую такую беду?!- Да ведь Ивану-то Васильевичу пьеска не понравилась, - сказал Ликоспастов, иглаза его сверкнули, - читал ты, говорят, сегодня?- Откуда это известно?!- Слухом земля полнится, - вздохнув, сказал Ликоспастов, вообще любившийговорить пословицами и поговорками, - ты Настасью Иванну Колдыбаеву знаешь? - И,не дождавшись моего ответа, продолжал: - Почтенная дама, тетушка ИванаВасильевича. Вся Москва ее уважает, на нее молились в свое время. Знаменитаяактриса была! А у нас в доме живет портниха, Ступина Анна. Она сейчас была уНастасьи Ивановны, только что пришла. Настасья Иванна ей рассказывала. Был,говорит, сегодня у Ивана Васильевича новый какой-то, пьесу читал, черный такой,как жук (я сразу догадался, что это ты). Не понравилось, говорит, ИвануВасильевичу. Так-то. А ведь говорил я тебе тогда, помнишь, когда ты читал?Говорил, что третий акт сделан легковесно, поверхностно сделан, ты извини, ятебе пользы желаю. Не послушался ведь ты! Ну, а Иван Васильевич, он, брат, делопонимает, от него не скроешься, сразу разобрался. Ну, а раз ему не нравится,стало быть, пьеска не пойдет. Вот и выходит, что останешься ты с афишкой наруках. Смеяться будут, вот тебе и Эврипид! Да говорит Настасья Ивановна, что тыи надерзил Ивану Васильевичу? Расстроил его? Он тебе стал советы подавать, а тыв ответ, говорит Настасья Иванна, - фырк! Фырк! Ты меня прости, но это слишком!Не по чину берешь! Не такая уж, конечно, ценность (для Ивана Васильевича) твояпьеса, чтобы фыркать...- Пойдем в ресторанчик, - тихо сказал я, - не хочется мне дома сидеть. Нехочется.- Понимаю! Ах, как понимаю, - воскликнул Ликоспастов. - С удовольствием. Тольковот... - он беспокойно порылся в бумажнике.- У меня есть.Примерно через полчаса мы сидели за запятнанной скатертью у окошка ресторана"Неаполь". Приятный блондин хлопотал, уставляя столик кой-какою закускою,говорил ласково, огурцы называл "огурчики", икру - "икоркой понимаю", и так отнего стало тепло и уютно, что я забыл, что на улице беспросветная мгла, и дажеперестало казаться, что Ликоспастов змея.