Глава 11

        Я ЗНАКОМЛЮСЬ С ТЕАТРОМТоропецкая идеально владела искусством писать на машинке. Никогда я ничегоподобного не видел. Ей не нужно было ни диктовать знаков препинания, ниповторять указаний, кто говорит. Я дошел до того, что, расхаживая по предбанникувзад и вперед и диктуя, останавливался, задумывался, потом говорил: "Нет,погодите..." - менял написанное, совсем перестал упоминать, кто говорит,бормотал и говорил громко, но что бы я ни делал, из-под руки Торопецкой шлапочти без подчисток идеально ровная страница пьесы, без единой грамматическойошибки - хоть сейчас отдавай в типографию.Вообще Торопецкая свое дело знала и справлялась с ним хорошо. Писали мы подаккомпанемент телефонных звонков. Первоначально они мне мешали, но потом я к нимтак привык, что они мне нравились. Поликсена расправлялась со звонящими снеобыкновенной ловкостью. Она сразу кричала:- Да? Говорите, товарищ, скорее, я занята! Да?От такого приема товарищ, находящийся на другом конце проволоки, терялся иначинал лепетать всякий вздор и был мгновенно приводим в порядок.Круг деятельности Торопецкой был чрезвычайно обширен. В этом я убедился потелефонным звонкам.- Да, - говорила Торопецкая, - нет, вы не сюда звоните. Никаких билетов у менянет... Я застрелю тебя! (Это - мне, повторяя уже записанную фразу.)Опять звонок.- Все билеты уже проданы, - говорила Торопецкая, - у меня нет контрамарок...Этим ты ничего не докажешь. (Мне.)"Теперь начинаю понимать, - думал я, - какое количество охотников ходить даром втеатр в Москве. И вот странно: никто из них не пытается проехать даром втрамвае. Опять-таки никто из них не придет в магазин и не попросит, чтобы емубесплатно отпустили коробку килек. Почему они считают, что в театре не нужноплатить?"- Да! Да! - кричала Торопецкая в телефон. - Калькутта, Пенджаб, Мадрас,Аллогобад... Нет, адрес не даем! Да? - говорила она мне.- Я не позволю, чтобы он распевал испанские серенады под окном у моей невесты, -с жаром говорил я, бегая по предбаннику.- Невесты... - повторяла Торопецкая. Машинка давала звоночки поминутно. Опятьгремел телефон.- Да! Независимый Театр! Нет у меня никаких билетов! Невесты...- Невесты!.. - говорил я. - Ермаков бросает гитару на пол и выбегает на балкон.- Да? Независимый! У меня никаких билетов нет!.. балкон.- Анна устремляется... нет, просто уходит за ним.- Уходит... да? Ах да. Товарищ Бутович, вам будут оставлены билеты у Фили вконторе. Всего доброго."А н н а. Он застрелится!Б а х т и н. Не застрелится!"- Да! Здравствуйте. Да, с нею. Потом Андамонские острова. К сожалению, адресдать не могу, Альберт Альбертович... Не застрелится!..Надо отдать справедливость Поликсене Торопецкой: дело свое она знала. Она писаладесятью пальцами - обеими руками; как только телефон давал сигнал, писала однойрукой, другой снимала трубку, кричала: "Калькутта не понравилась! Самочувствиехорошее..." Демьян Кузьмич входил часто, подбегал к конторке, подавал какие-тобумажки. Торопецкая правым глазом читала их, ставила печати, левой писала намашинке: "Гармоника играет весело, но от этого..."- Нет, погодите, погодите! - вскрикивал я. - Нет, не весело, а что-тобравурное... Или нет... погодите, - я дико смотрел в стену, не зная, какгармоника играет. Торопецкая в это время пудрилась, говорила в телефон какой-тоМисси, что планшетки для корсета захватит в Вене Альберт Альбертович. Разныелюди появлялись в предбаннике, и первоначально мне было стыдно диктовать приних, казалось, что я голый один среди одетых, но я быстро привык.Показывался Миша Панин и каждый раз, проходя, для поощрения меня, жал мнепредплечье и проходил к себе в дверь, за которой, как я уже узнал, помещался егоаналитический кабинет.Приходил гладко выбритый, с римским упадочным профилем, капризно выпяченнойнижней губой, председатель режиссерской корпорации Иван АлександровичПолторацкий.- Миль пардон. Второй акт уже пишете? Грандиозно! - восклицал он и проходил вдругую дверь, комически поднимая ноги, чтобы показать, что он старается нешуметь. Если дверь приоткрывалась, слышно было, как он говорил по телефону:- Мне все равно... я человек без предрассудков... Это даже оригинально -приехали на бега в подштанниках. Но Индия не примет... Всем сшил одинаково - икнязю, и мужу, и барону... Совершенные подштанники и по цвету и по фасону!.. Авы скажите, что нужны брюки. Мне нет дела! Пусть переделывают. А гоните вы его кчертям! Что он врет! Петя Дитрих не может такие костюмы рисовать! Он брюкинарисовал. Эскизы у меня на столе! Петя... Утонченный или неутонченный, он сам вбрюках ходит! Опытный человек!В разгар дня, когда я, хватаясь за волосы, пытался представить себе, каквыразить поточнее, что вот... человек падает... роняет револьвер... кровь течетили не течет?.. - вошла в предбанник молодая, скромно одетая актриса ивоскликнула:- Здравствуйте, душечка, Поликсена Васильевна! Я вам цветочков принесла!Она расцеловала Поликсену и положила на конторку четыре желтоватые астры.- Обо мне нет ли чего из Индии?Поликсена ответила, что есть, и вынула из конторки пухленький конверт. Актрисавзволновалась.- "Скажите Вешняковой, - прочитала Торопецкая, - что я решил загадку ролиКсении.- Ах, ну, ну!.. - вскричала Вешнякова.- "Я был с Прасковьей Федоровной на берегу Ганга, и там меня осенило. Дело втом, что Вешнякова не должна выходить из средних дверей, а сбоку, там, гдепианино. Пусть не забывает, что она недавно лишилась мужа и из средних дверей нерешится выйти ни за что. Она идет монашеской походкой, опустив глаза долу, держав руках букетик полевой ромашки, что типично для всякой вдовы..."- Боже! Как верно! Как глубоко! - вскричала Вешнякова. - Верно! То-то мне былонеудобно в средних дверях.- Погодите, - продолжала Торопецкая, - тут есть еще, - и прочитала: - "Авпрочем, пусть Вешнякова выходит, откуда хочет! Я приеду, тогда все станет ясно.Ганг мне не понравился, по-моему, этой реке чего-то не хватает..." Ну, это к вамне относится, - заметила Поликсена.- Поликсена Васильевна, - заговорила Вешнякова, - напишите АристархуПлатоновичу, что я безумно, безумно ему благодарна!- Хорошо.- А мне нельзя ему написать самой?- Нет, - ответила Поликсена, - он изъявил желание, чтобы ему никто не писал,кроме меня. Это его утомляло бы во время его раздумий.- Понимаю, понимаю! - вскричала Вешнякова и, расцеловав Торопецкую, удалилась.Вошел полный, средних лет энергичный человек и еще в дверях, сияя, воскликнул:- Новый анекдот слышали? Ах, вы пишете?- Ничего, у нас антракт, - сказала Торопецкая, и полный человек, видимораспираемый анекдотом, сверкая от радости, наклонился к Торопецкой. Руками он вэто время сзывал народ. Явился на анекдот Миша Панин и Полторацкий и еще кто-то.Головы наклонились над конторкой. Я слышал: "И в это время муж возвращается вгостиную..." За конторкой засмеялись. Полный пошептал еще немного, после чегоМишу Панина охватил его припадок смеха "ах, ах, ах", Полторацкий вскричал:"Грандиозно!" - а полный захохотал счастливым смехом и тотчас кинулся вон,крича:- Вася! Вася! Стой! Слышал? Новый анекдот продам!Но ему не удалось Васе продать анекдот, потому что его вернула Торопецкая.Оказалось, что Аристарх Платонович писал и о полном.- "Передайте Елагину, - читала Торопецкая, - что он более всего должен боятьсясыграть результат, к чему его всегда очень тянет".Елагин изменился в лице и заглянул в письмо.- "Скажите ему, - продолжала Торопецкая, - что в сцене вечеринки у генерала онне должен сразу здороваться с женою полковника, а предварительно обойти столкругом, улыбаясь растерянно. У него винокуренный завод, и он ни за что непоздоровается сразу, а..."- Не понимаю! - заговорил Елагин, - простите, не понимаю, - Елагин сделал кругпо комнате, как бы обходя что-то, - нет, не чувствую я этого. Мне неудобно!..Жена полковника перед ним, а он чего-то пойдет... Не чувствую!- Вы хотите сказать, что вы лучше понимаете эту сцену, чем Аристарх Платонович?- ледяным голосом спросила Торопецкая.Этот вопрос смутил Елагина.- Нет, я этого не говорю... - Он покраснел. - Но, посудите... - И он опятьсделал круг по комнате.- Я думаю, что в ножки следовало бы поклониться Аристарху Платоновичу за то, чтоон из Индии...- Что это у нас все в ножки да в ножки, - вдруг пробурчал Елагин."Э, да он молодец", - подумал я.- Вы лучше выслушайте, что дальше пишет Аристарх Платонович, - и прочитала: - "Авпрочем, пусть он делает, как хочет. Я приеду, и пьеса станет всем ясна".Елагин повеселел и отколол такую штуку. Он махнул рукой у щеки, потом у другой,и мне показалось, что у него на моих глазах выросли бакенбарды. Затем он сталменьше ростом, надменно раздул ноздри и сквозь зубы, при этом выщипывая волоскииз воображаемых бакенбард, проговорил все, что было написано о нем в письме."Какой актер!" - подумал я. Я понял, что он изображает Аристарха Платоновича.Кровь прилила к лицу Торопецкой, она тяжело задышала.- Я попросила бы вас!..- А впрочем, - сквозь зубы говорил Елагин, пожал плечами, своим обыкновеннымголосом сказал: - Не понимаю! - и вышел. Я видел, как он в сенях сделал еще одинкруг в передней, недоуменно пожал плечами и скрылся.- Ох, уж эти середняки! - заговорила Поликсена, - ничего святого. Вы слышали,как они разговаривают?- Кхм, - ответил я, не зная, что сказать, и, главное, не понимая, что означаетслово "середняки".К концу первого дня стало ясно, что в предбаннике пьесу писать нельзя. Поликсенуосвободили на два дня от ее непосредственных обязанностей, и нас с ней перевелив одну из женских уборных. Демьян Кузьмич, пыхтя, приволок туда машинку.Бабье лето сдалось и уступило место мокрой осени. Серый свет лился в окно. Ясидел на кушеточке, отражаясь в зеркальном шкафу, а Поликсена на табуреточке. Ячувствовал себя как бы двухэтажным. В верхнем происходила кутерьма и беспорядок,который нужно было превратить в порядок. Требовательные герои пьесы вносилинеобыкновенную заботу в душу. Каждый требовал нужных слов, каждый старалсязанять первое место, оттесняя других. Править пьесу - чрезвычайно утомительноедело. Верхний этаж шумел и двигался в голове и мешал наслаждаться нижним, гдецарствовал установившийся, прочный покой. Со стен маленькой уборной, похожей набонбоньерку, смотрели, улыбаясь искусственными улыбками, женщины с преувеличеннопышными губами и тенями под глазами. Эти женщины были в кринолинах или в фижмах.Меж ними сверкали зубами с фотографий мужчины с цилиндрами в руках. Один из нихбыл в жирных эполетах. Пьяный толстый нос свисал до губы, щеки и шея разрезаныскладками. Я не узнал в нем Елагина, пока Поликсена не сказала мне, кто это.Я глядел на фотографии, трогал, вставая с кушетки, негорящие лампионы, пустуюпудреницу, вдыхал чуть ощутимый запах какой-то краски и ароматный запах папиросПоликсены. Здесь было тихо, и тишину эту резало только стрекотание машинки итихие ее звоночки, да еще иногда чуть скрипел паркет. В открытую дверь было видно, как на цыпочках проходили иногда какие-то пожилые женщины, сухонького вида,пронося груды крахмальных юбок.Изредка великое молчание этого коридора нарушалось глухими взрывами музыкиоткуда-то и дальними грозными криками. Теперь я знал, что на сцене, где-тоглубоко за паутиной старых коридоров, спусков и лестниц, репетируют пьесу"Степан Разин".Мы начинали писать в двенадцать часов, а в два происходил перерыв. Поликсенауходила к себе, чтобы навестить свое хозяйство, а я шел в чайный буфет.Для того чтобы в него попасть, я должен был покинуть коридор и выйти налестницу. Тут уже нарушалось очарование молчания. По лестнице подымались актрисыи актеры, за белыми дверями звенел телефон, телефон другой откуда-то отзывалсяснизу. Внизу дежурил один из вышколенных Августой Менажраки курьеров. Потомжелезная средневековая дверь, таинственные за нею ступени и какое-тобезграничное, как мне казалось, по высоте кирпичное ущелье, торжественное,полутемное. В этом ущелье, наклоненные к стенам его, высились декорации внесколько слоев. На белых деревянных рамах их мелькали таинственные условныенадписи черным: "I лев. зад", "Граф. заспин.", "Спальня III-й акт". Широкие,высокие, от времени черные ворота с врезанной в них калиткой с чудовищным замкомна ней были справа, и я узнал, что они ведут на сцену. Такие же ворота былислева, и выводили они во двор, и через эти ворота рабочие из сараев подавалидекорации, не помещавшиеся в ущелье. Я задерживался в ущелье всегда, чтобыпредаться мечтам в одиночестве, а сделать это было легко, ибо лишь редкий путникпопадался навстречу на узкой тропе между декорациями, где, чтобы разминуться,нужно было поворачиваться боком.Сосущая с тихим змеиным свистом воздух пружина-цилиндр на железной дверивыпускала меня. Звуки под ногами пропадали, я попадал на ковер, по меднойльвиной голове узнавал преддверие кабинета Гавриила Степановича и все по тому жесолдатскому сукну шел туда, где уже мелькали и слышались люди, - в чайный буфет.

Многоведерный блестящий самовар за прилавком первым бросался в глаза, а вслед заним маленького роста человек, пожилой, с нависшими усами, лысый и стольпечальными глазами, что жалость и тревога охватывали каждого, кто не привык ещек нему. Вздыхая тоскливо, печальный человек стоял за прилавком и глядел на грудубутербродов с кетовой икрой и с сыром брынзой. Актеры подходили к буфету, бралиэту снедь, и тогда глаза буфетчика наполнялись слезами. Его не радовали ниденьги, которые платили за бутерброды, ни сознание того, что он стоит в самомлучшем месте столицы, в Независимом Театре. Ничто его не радовало, душа его,очевидно, болела при мысли, что вот съедят все, что лежит на блюде, съедят безостатка, выпьют весь гигантский самовар.Из двух окон шел свет слезливого осеннего дня, за буфетом горела настенная лампав тюльпане, никогда не угасая, углы тонули в вечном сумраке.Я стеснялся незнакомых людей, сидевших за столиками, боялся подойти, хотьподойти хотелось. За столиками слышался приглушенный хохот, всюду что-торассказывали.Выпив стакан чаю и съев бутерброд с брынзой, я шел в другие места театра. Большевсего мне полюбилось то место, которое носило название "контора".Это место резко отличалось от всех других мест в театре, ибо это былоединственное шумное место, куда, так сказать, вливалась жизнь с улицы.Контора состояла из двух частей. Первой - узкой комнатки, в которую велинастолько замысловатые ступеньки со двора, что каждый входящий впервые в Театр,непременно падал. В первой комнатенке сидели двое курьеров, Катков и Баквалин.Перед ними на столике стояли два телефона. И эти телефоны, почти никогда неумолкая, звонили.Я очень быстро понял, что по телефонам зовут одного и того же человека и этотчеловек помещался в смежной комнате, на дверях которой висела надпись:"Заведующий внутренним порядкомФилипп Филиппович Тулумбасов".Большей популярности, чем у Тулумбасова, не было ни у кого в Москве и, вероятно,никогда не будет. Весь город, казалось мне, ломился по аппаратам к Тулумбасову,и то Катков, то Баквалин соединяли с Филиппом Филипповичем жаждущих говорить сним.Говорил ли мне кто-то или приснилось мне, что будто бы Юлий Кесарь обладалспособностью делать несколько разных дел одновременно, например, читать что-либои слушать кого-нибудь. Свидетельствую здесь, что Юлий Кесарь растерялся бы самымжалким образом, если бы его посадили на место Филиппа Филипповича.Помимо тех двух аппаратов, которые гремели под руками Баквалина и Каткова, передсамим Филиппом Филипповичем стояло их два, а один, старинного типа, висел настене.Филипп Филиппович, полный блондин с приятным круглым лицом, с необыкновенноживыми глазами, на дне которых покоилась не видная никому грусть, затаенная,по-видимому, вечная, неизлечимая, сидел за барьером в углу, чрезвычайно уютном.День ли был на дворе или ночь, у Филиппа Филипповича всегда был вечер с горящейлампой под зеленым колпаком. Перед Филиппом Филипповичем на письменном столепомещалось четыре календаря, сплошь исписанные таинственными записями, вроде:"Прян. 2, парт. 4", "13 утр. 2", "Мон. 77727" и в этом роде.Такими же знаками были исчерчены пять раскрытых блокнотов на столе. Над ФилиппомФилипповичем высилось чучело бурого медведя, в глаза которого были вставленыэлектрические лампочки. Филипп Филиппович был огражден от внешнего мирабарьером, и в любой час дня на этом барьере лежали животами люди в самыхразнообразных одеждах. Здесь перед Филиппом Филипповичем проходила вся страна,это можно сказать с уверенностью; здесь перед ним были представители всехклассов, групп, прослоек, убеждений, пола, возраста. Какие-то бедно одетыегражданки в затасканных шляпах сменялись военными с петлицами разного цвета.Военные уступали место хорошо одетым мужчинам с бобровыми воротниками икрахмальными воротничками. Среди крахмальных коротничков иногда мелькаласитцевая косоворотка. Кепка иа буйных кудрях. Роскошная дама с горностаем наплечах. Шапка с ушами, подбитый глаз. Подросток женского пола с напудреннымносиком. Человек в болотных сапогах, в чуйке, подпоясан ремнем. Еще военный,один ромб. Какой-то бритый, с забинтованной головой. Старуха с грясущейрячелюстью, мертвенными глазами и почему-то говорящая со своей спутницейпо-французски, а спутница в мужских калошах. Тулуп.Те, которые не могли лечь животом на барьер, толпились сзади, изредка поднимаявверх мятые записки, изредка робко вскрикивая: "Филипп Филиппович!" Временами втолпу, осаждавшую барьер, ввинчивались женщины или мужчины без верхнего платья,а запросто в блузочках или пиджаках, и я понимал, что это актрисы и актерыНезависимого Театра.Но кто бы ни шел к барьеру, все, за редчайшими исключениями, имели вид льстивый,улыбались заискивающе. Все пришедшие просили у Филиппа Филипповича, все зависелиот его ответа.Три телефона звенели, не умолкая никогда, и иногда оглашали грохотом кабинетиксразу все три. Филиппа Филипповича это нисколько не смущало. Правой рукой онбрал трубку правого телефона, клал ее на плечо и прижимал щекою, в левую бралдругую трубку и прижимал ее к левому уху, а освободив правую, ею брал одну изпротягиваемых ему записок, начиная говорить сразу с тремя - в левый, в правыйтелефон, потом с посетителем, потом опять в левый, в правый, с посетителем. Вправый, с посетителем, в левый, левый, правый, правый.Сразу сбрасывал обе трубки на рычаги, и так как освобождались обе руки, то бралдве записки. Отклонив одну из них, он снимал трубку с желтого телефона, слушалмгновение, говорил: "Позвоните завтра в три", - вешал трубку, посетителюговорил: "Ничего не могу".С течением времени я начал понимать, чего просили у Филиппа Филипповича. У негопросили билетов.У него просили билетов в самой разнообразной форме. Были такие, которыеговорили, что приехали из Иркутска и уезжают ночью и не могут уехать, не повидав"Бесприданницы". Кто-то говорил, что он экскурсовод из Ялты. Представителькакой-то делегации. Кто-то не экскурсовод и не сибиряк и никуда не уезжает, апросто говорил: "Петухов, помните?" Актрисы и актеры говорили: "Филя, а Филя,устрой..." Кто-то говорил: "В любую цену, цена мне безразлична..."- Зная Ивана Васильевича двадцать восемь лет, - вдруг шамкала какая-то старуха,у которой моль выела на берете дыру, - я уверена, что он не откажет мне...- Дам постоять, - внезапно вдруг говорил Филипп Филиппович и, не ожидаядальнейших слов ошеломленной старухи, протягивал ей какой-то кусочек бумаги. - Нас восемь человек, - начинал какой-то крепыш, и опять-таки дальнейшие словазастревали у него в устах, ибо Филя уже говорил:- На свободные! - и протягивал бумажку.- Я от Арнольда Арнольдовича, - начинал какой-то молодой человек, одетый спретензией на роскошь. "Дам постоять", - мысленно подсказывал я и не угадывал.- Ничего не могу-с, - внезапно отвечал Филя, один только раз скользнув глазом полицу молодого человека.- Но Арнольд...- Не могу-с!И молодой человек исчезал, словно проваливался сквозь землю.- Мы с женою... - начинал полный гражданин.- На завтра? - спрашивал Филя отрывисто и быстро.- Слушаю.- В кассу! - восклицал Филя, и полный протискивался вон, имея в руках клокбумажки, а Филя в это время уже кричал в телефон: "Нет! Завтра!" - в то же времялевым глазом читая поданную бумажку.С течением времени я понял, что он руководится вовсе не внешним видом людей и,конечно, не их засаленными бумажками. Были скромно, даже бедно одетые люди,которые внезапно для меня получали два бесплатных места в четвертом ряду, и быликакие-то хорошо одетые, которые уходили ни с чем. Люди приносили громадныекрасивые мандаты из Астрахани, Евпатории, Вологды, Ленинграда, и они недействовали или могли подействовать только через пять дней утром, а приходилииногда скромные и молчаливые люди и вовсе ничего не говорили, а толькопротягивали руку через барьер и тут же получали место.Умудрившись, я понял, что передо мною человек, обладающий совершенным знаниемлюдей. Поняв это, я почувствовал волнение и холодок под сердцем. Да, передо мноюбыл величайший сердцеведец. Он знал людей до самой их сокровенной глубины. Онугадывал их тайные желания, ему были открыты их страсти, пороки, все знал, чтобыло скрыто в них, но также и доброе. А главное, он знал их права. Он знал, ктои когда должен прийти в Театр, кто имел право сидеть в четвертом ряду, а ктодолжен был томиться в ярусе, присаживаясь на приступочке в бредовой надежде, чтокак-нибудь вдруг освободится для него волшебным образом местечко.Я понял, что школа Филиппа Филипповича была школой величайшей.Да и как же ему было не узнать людей, когда перед ним за пятнадцать лет егослужбы прошли десятки тысяч людей. Среди них были инженеры, хирурги,оактеры,женорганизаторы, растратчики, домашныие хозяйки, машинисты, учителя,меццо-сопрано, застройщики, гитаристы, карманные воры, дантисты, пожарные,девицы без определенных занятий, фотографы, плановики, летчики, пушкинисты,председатели колхозов, тайные кокотки, беговые наездники, монтеры, продавщицыуниверсальных магазинов, студенты, парикмахеры, конструкторы, лирики, уголовныепреступники, профессора, бывшие домовладельцы, пенсионерки, сельские учителя,виноделы, виолончелисты, фокусники, разведенные жены, заведующие кафе, игроки впокер, гомеопаты, аккомпаниаторы, грамоманы, билетерши консерватории, химики,дирижеры, легкоатлеты, шахматисты, лаборанты, проходимцы, бухгалтеры,шизофреники, дегустаторы, маникюрши, счетоводы, бывшие священнослужители,спекулянты, фототехники.Зачем же надобны были бумажки Филиппу Филипповичу?Одного взгляда и первых слов появившегося перед ним ему было достаточно, чтобызнать, на что тот имеет право, и Филипп Филиппович давал ответы, и были этиответы всегда безошибочны.- Я, - волнуясь, говорила дама, - вчера купила два билета на "Дона Карлоса",положила в сумочку, прихожу домой...Но Филипп Филиппович уже жал кнопку звонка и, не глядя более на даму, говорил:- Баквалин! Потеряны два билета... ряд?- Одиннадц...- В одиннадцатом ряду. Впустить. Посадить... Проверить!- Слушаю! - гаркал Баквалин, и не было уже дамы, и кто-то уже наваливался набарьер, хрипел, что он завтра уезжает.- Так делать не годится! - озлобленно утверждала дама, и глаза ее сверкали. -Ему уже шестнадцать! Нечего смотреть, что он в коротких штанах...- Мы не смотрим, сударыня, кто в каких штанах, - металлически отвечал Филя, - позакону дети до пятнадцати лет не допускаются. Посиди здесь, сейчас, - говорил онв это же время интимно бритому актеру.- Позвольте, - кричала скандальная дама, - и тут же рядом пропускают трехмалюток в длинных клешах. Я жаловаться буду!- Эти малютки, сударыня, - отвечал Филя, - были костромские лилипуты.Наставало полное молчание. Глаза дамы потухали, Филя тогда, оскалив зубы,улыбался так, что дама вздрагивала. Люди, мнущие друг друга у барьера, злораднохихикали.Актер с побледневшим лицом, со страдальческими, помутневшими глазами, вдругнаваливался сбоку на барьер, шептал:- Дикая мигрень...Филя, не удивляясь, не оборачиваясь, протягивал руку назад, открывал настенныйшкафик, на ощупь брал коробочку, из нее вынимал пакетик, протягивал страдальцу,говорил: Водой запей... Слушаю вас, гражданка.Слезы выступали у гражданки, шляпка съезжала на ухо. Горе дамы было велико. Онасморкалась в грязный платочек. Оказывается, вчера, все с того же "Дон-Карлоса"пришла домой, ан сумочки-то и нет. В сумочке же было сто семьдесят пять рублей,пудреница и носовой платок.- Очень плохо, гражданка, - сурово говорил Филя, - деньги надо на сберкнижкедержать, а не в сумочке.Дама таращила глаза на Филю. Она не ожидала, что к ее горю отнесутся с такойчерствостью.Но Филя тут же с грохотом выдвигал ящик стола, и через мгновение измятая сумочкас пожелтевшей металлической наядой была уже у дамы в руках. Та тепетала словаблагодарности.- Покойник прибыл, Филипп Филиппович, - докладывал Баквалин.В ту же минуту лампа гасла, ящики с грохотом закрывались, торопливо натягиваяпальто, Филя протискивался сквозь толпу и выходил. Как зачарованный, я плелся заним. Ударившись головой об стенку на повороте лестницы, выходил во двор. Удверей конторы стоял грузовик, обвитый красной лентой, и на грузовике лежал,глядя на осеннее небо закрытыми глазами, пожарный. Каска сверкала у него вногах, а в головах лежали еловые ветви. Филя без шапки, с торжественным лицом,стоял у грузовика и беззвучно отдавал какие-то приказания Кускову, Баквалину иКлюквину.Грузовик дал сигнал и выехал на улицу. Тут же из подъезда театра раздавалисьрезкие звуки тромбонов. Публика с вялым изумлением останавливалась,останавливался и грузовик. В подъезде театра виден был бородатый человек впальто, размахивающий дирижерской палочкой. Повинуясь ей, несколько сверкавшихтруб громкими звуками оглашали улицу. Потом звуки обрывались так же внезапно,как и начинались, и золотые раструбы и русая эспаньолка скрывались в подъезде.Кусков вскакивал в грузовик, трое пожарных становились по углам гроба, и,провожаемый напутственным Филиным жестом, грузовик уезжал в крематорий, а Филявозвращался в контору.Громаднейший город пульсирует, и всюду в нем волны - прильет и отольет. Иногдаслабела без всякой видимой причины волна Филиных посетителей, и Филя позволялсебе откинуться в кресле, кой с кем и пошутить, размяться.- А меня к тебе прислали, - говорил актер какого-то другого театра.- Нашли, кого прислать, - бузотера, - отвечал Филя, смеясь одними щеками (глазаФили никогда не смеялись). В Филину дверь входила очень хорошенькая дама в великолепно сшитом пальто и счерно-бурой лисой на плечах. Филя приветливо улыбался даме и кричал:- Бонжур, Мисси!Дама радостно смеялась в ответ. Вслед за дамой в комнату входил развинченнойпоходкой, в матросской шапке, малый лет семи с необыкновенно надменнойфизиономией, вымазанной соевым шоколадом, и с тремя слезами от ногтей подглазом. Малый тихо икал через правильные промежутки времени. За малым входилаполная и расстроенная дама.- Фуй, Альеша! - восклицала она с немецким акцентом.- Амалия Иванна! - тихо и угрожающе говорил малый, исподтишка показывая АмалииИвановне кулак.- Фуй, Альешь! - тихо говорила Амалия Ивановна.- А, здорово! - восклицал Филя, протягивая малому руку.Тот, икнув, кланялся и шаркал ногой.- Фуй, Альешь! - шептала Амалия Ивановна.- Что же это у тебя под глазом? - спрашивал Филя.- Я, - икая, шептал малый, повесив голову, - с Жоржем подрался...- Фуй, Альеша, - одними губами и совершенно механически шептала АмалияИвановна.- Сэ доммаж! (Жаль! фр.) - рявкал Филя и вынимал из стола шоколадку.Мутные от шоколада глаза малого на минуту загорались огнем, он брал шоколадку. -Альеша, ти съел сегодня читирнадцать, - робко шептала Амалия Ивановна.- Не врите, Амалия Ивановна, - думая, что говорит тихо, гудел малый.- Фуй, Альеша!..- Филя, вы меня совсем забыли, гадкий! - тихо восклицала дама.- Нон, мадам, энпоссибль! - рявкал Филя. - Мэ ле заффер тужур! (Нет, это невозможно, но все дела! фр.)Дама смеялась журчащим смехом, била Филю перчаткой по руке.- Знаете что, - вдохновенно говорила дама, - Дарья моя сегодня испекла пирожки,приходите ужинать. А?- Авек плезир! (С удовольствием! фр.) - восклицал Филя и в честь дамы зажигал глаза медведя.- Как вы меня испугали, противный Филька! - восклицала дама.- Альеша! Погляди, какой медведь, - искусственно восторгалась Амалия Ивановна,- якоби живой!- Пустите, - орал малый и рвался к барьеру.- Фуй, Альеша...- Захватите с собой Аргунина, - восклицала как бы осененная вдохновением дама.- Иль жу! (Он играет! фр.)- Пусть после спектакля приезжает, - говорила дама, поворачиваясь спиной кАмалии Ивановне.- Же транспорт люи. (Я привезу его. фр.)- Ну, милый, вот и хорошо. Да, Филенька, у меня к вам просьба. Одну старушку неможете ли вы устроить куда-нибудь на "Дон-Карлоса"? А? Хоть в ярус? А, золотко?- Портниха? - спрашивал Филя, всепонимающими глазами глядя на даму.- Какой вы противный! - восклицала дама. - Почему непременно портниха? Она вдовапрофессора и теперь...- Шьет белье, - как бы во сне говорил Филя, вписывая в блокнот:"Белошвей. Ми. боков, яр. 13-го".- Как вы догадались! - хорошея, восклицала дама.- Филипп Филиппович, вас в дирекцию к телефону, - рявкал Баквалин. - А я пока мужу позвоню, - говорила дама.Филя выскакивал из комнаты, а дама брала трубку, набирала номер.- Кабинет заведующего. Ну, как у тебя? А к нам я сегодня Филю позвала пирожкиесть. Ну, ничего. Ты поспи часок. Да, еще Аргунин напросился... Ну, неудобно жемне... Ну, прощай, золотко. А что у тебя голос какой-то расстроенный? Ну, целую.

Я, вдавившись в клеенчатую спинку дивана и закрывая глаза, мечтал. "О, какоймир... мир наслаждения, спокойствия..."  Мне представлялась квартира этойнеизвестной дамы. Мне казалось почему-то, что это огромная квартира, что в белойнеобъятной передней на стене висит в золотой раме картины, что в комнатах всюдублестит паркет. Что в средней рояль, что громадный ков...Мечтания мои прервал вдруг тихий стон и утробное ворчание. Я открыл глаза.Малый, бледный смертельной бледностью, закатив глаза под лоб, сидел на диване,растопырив ноги на полу. Дама и Амалия Ивановна кинулись к нему. Дамапобледнела.- Алеша! - вскричала дама, - что с тобой?!- Фуй, Альеша! Что с тобой?! - воскликнула и Амалия Ивановна.- Голова болит, - вибрирующим слабым баритоном ответил малый, и шапка егосъехала на глаз. Он вдруг надул щеки и еще более побледнел.- О боже! - вскричала дама.Через несколько минут во двор влетел открытый таксомотор, в котором, стоя, летелБаквалин.Малого, вытирая ему рот платком, под руки вели из конторы.О, чудный мир конторы! Филя! Прощайте! Меня скоро не будет. Вспомните же меня ивы!