Глава 10

СЦЕНЫ В ПРЕДБАННИКЕОсенило! Осенило! В пьесе моей было тринадцать картин. Сидя у себя в комнатушке,я держал перед собою старенькие серебряные часы и вслух сам себе читал пьесу,очевидно, очень изумляя соседа за стенкой. По прочтении каждой картины я отмечална бумажке. Когда дочитал, вышло, что чтение занимает три часа. Тут я сообразил,что во время спектакля бывают антракты, во время которых публика уходит в буфет.Прибавив время на антракты, я понял, что пьесу мою в один вечер сыграть нельзя.Ночные мучения, связанные с этим вопросом, привели к тому, что я вычеркнул однукартину. Это сократило спектакль на двадцать минут, но положения не спасло. Явспомнил, что помимо антрактов бывают и паузы. Так, например, стоит актриса и,плача, поправляет в вазе букет. Говорить она ничего не говорит, а время-тоуходит. Стало быть, бормотать текст у себя дома - одно, а произносить его сосцены - совершенно иное дело.Надо было еще что-то выбрасывать из пьесы, а что - неизвестно. Все мне казалосьважным, а, кроме того, стоило наметить что-нибудь к изгнанию, как все с трудомпостроенное здание начинало сыпаться, и мне снилось, что падают карнизы иобваливаются балконы, и были эти сны вещие.Тогда я изгнал одно действующее лицо вон, отчего одна картина как-тоскособочилась, потом совсем вылетела, и стало одиннадцать картин.Дальше, как я ни ломал голову, как ни курил, ничего сократить не мог. У менякаждый день болел левый висок. Поняв, что дальше ничего не выйдет, решил делопредоставить его естественному течению.И тогда я отправился к Поликсене Торопецкой."Нет, без Бомбардова мне не обойтись..." - думалось мне.И Бомбардов весьма помог мне. Он объяснил, что и эта уже вторично попадающаясяИндия, и предбанник - это вовсе не бред и не послышалось мне. Теперьокончательно выяснилось, что во главе Независимого Театра стояли двоедиректоров: Иван, как я уже знал, Васильевич и Аристарх Платонович...- Скажите, кстати, почему в кабинете, где я подписывал договор, только одинпортрет - Ивана Васильевича?Тут Бомбардов, обычно очень бойкий, замялся.- Почему?.. Внизу? Гм... гм... нет... Аристарх Платонович... он... там... егопортрет наверху...Я понял, что Бомбардов еще не привык ко мне, стесняется меня. Это было ясно поэтому невразумительному ответу. И я не стал расспрашивать из деликатности..."Этот мир чарует, но он полон загадок..." - думал я.Индия? Это очень просто. Аристарх Платонович в настоящее время находился вИндии, вот Фома и собирался ему писать заказным. Что касается предбанника, тоэто актерская шутка. Так они прозвали (и это привилось) комнату перед верхнимдиректорским кабинетом, в которой работала Поликсена Васильевна Торопецкая. Она- секретарь Аристарха Платоновича...- А Августа Авдеевна?- Ну, натурально, Ивана Васильевича.- Ага, ага...- Ага-то оно ага, - сказал, задумчиво поглядывая на меня, Бомбардов, - но вы, явам это очень советую, постарайтесь произвести на Торопецкую хорошеевпечатление.- Да я не умею!- Нет, уж вы постарайтесь!Держа свернутый в трубку манускрипт, я поднялся в верхний отдел театра и дошелдо того места, где, согласно указаниям, помещался предбанник.Перед предбанником были какие-то сени с диваном; тут я остановился,поволновался, поправил галстук, размышляя о том, как мне произвести на ПоликсенуТоропецкую хорошее впечатление. И тут же мне показалось, что из предбанникаслышатся рыдания. "Это мне показалось..." - подумал я и вошел в предбанник,причем сразу выяснилось, что мне ничуть не показалось. Я догадался, что дама свеликолепным цветом лица и в алом джемпере за желтой конторкой и есть ПоликсенаТоропецкая, и рыдала именно она.Ошеломленный и незамеченный, я остановился в дверях.Слезы текли по щекам Торопецкой, в одной руке она комкала платок, другой стучалапо конторке. Рябой, плотно сколоченный человек с зелеными петлицами, сблуждающими от ужаса и горя глазами, стоял перед конторкой, тыча руками ввоздух.- Поликсена Васильевна! - диким от отчаяния голосом восклицал человек. -Поликсена Васильевна! Не подписали еще! Завтра подпишут!- Это подло! - вскричала Поликсена Торопецкая. - Вы поступили подло, ДемьянКузьмич! Подло!- Поликсена Васильевна!- Это нижние подвели интригу под Аристарха Платоновича, пользуясь тем, что он вИндии, а вы помогали им!- Поликсена Васильевна! Матушка! - закричал страшным голосом человек. - Что выговорите! Чтобы я под благодетеля своего...- Ничего не хочу слушать, - закричала Торопецкая, - все ложь, презренная ложь!Вас подкупили!Услыхав это, Демьян Кузьмич крикнул:- Поли... Поликсена, - и вдруг зарыдал сам страшным, глухим, лающим басом.А Поликсена взмахнула рукой, чтобы треснуть по конторке, треснула и всадила себев ладонь кончик пера, торчащего из вазочки. Тут Поликсена взвизгнула тихо,выскочила из-за конторки, повалилась в кресло и засучила ножками, обутыми взаграничные туфли со стеклянными бриллиантами на пряжках.Демьян Кузьмич даже не вскрикнул, а как-то взвыл утробно:- Батюшки! Доктора! - и кинулся вон, а за ним кинулся и я в сени.Через минуту мимо меня пробежал человек в сером пиджачном костюме, с марлей исклянкой в руке и скрылся в предбаннике.Я слышал его крик:- Дорогая! Успокойтесь!- Что случилось? - шепотом спросил я в сенях у Демьяна Кузьмича.- Изволите ли видеть, - загудел Демьян Кузьмич, обращая ко мне отчаянные,слезящиеся глаза, - послали они меня в комиссию за путевками нашим в Сочи наоктябрь... Нуте-с, четыре путевки выдали, а племяннику Аристарха Платоновичапочему-то забыли подписать в комиссии... Приходи, говорят, завтра вдвенадцать... И вот, изволите ли видеть, - я интригу подвел! - И пострадальческим глазам Демьяна Кузьмича видно было, что он чист, никакой интригине подводил и вообще интригами не занимается. Из предбанника донесся слабый крик"ай!", и Демьян Кузьмич брызнул из сеней и скрылся бесследно. Минут через десятьушел и доктор. Я некоторое время просидел в сенях на диване, пока из предбанникане начал слышаться стук машинки, тут осмелился и вошел.Поликсена Торопецкая, напудренная и успокоившаяся, сидела за конторкой и писалана машинке. Я сделал поклон, стараясь, чтобы это был приятный и в то же времяисполненный достоинства поклон, и голосом заговорил достойным и приятным, отчеготот зазвучал, к удивлению моему, сдавленно. Объяснив, что я такой-то, а направлен сюда Фомою для того, чтобы диктоватьпьесу, я получил от Поликсены приглашение садиться и подождать, что я и сделал.Стены предбанника были обильно увешаны фотографиями, дагерротипами и картинками,среди которых царствовал большой, масляными красками писанный, портретпредставительного мужчины в сюртуке и с бакенбардами по моде семидесятых годов.Я догадался, что это Аристарх Платонович, но не понял, кто эта воздушная белаядевица или дама, выглядывающая из-за головы Аристарха Платоновича и держащая вруке прозрачное покрывало. Эта загадка до того меня мучила, что, выбравпристойный момент, я кашлянул и спросил об этом.Произошла пауза, во время которой Поликсена остановила на мне свой взор, как быизучая меня, и наконец ответила, но как-то принужденно:- Это - муза.- А-а, - сказал я.Опять застучала машинка, а я стал осматривать стены и убедился, что на каждом изснимков или карточек был изображен Аристарх Платонович в компании с другимилицами.Так, пожелтевший старый снимок изображал Аристарха Платоновича на опушке леса.Аристарх Платонович был одет по-осеннему и городскому, в ботах, в пальто ицилиндре. А спутник его был в какой-то кацавейке, с ягдташем, с двухствольнымружьем. Лицо спутника, пенсне, седая борода показались мне знакомы.Поликсена Торопецкая тут обнаружила замечательное свойство - в одно и то жевремя писать и видеть каким-то волшебным образом, что делается в комнате. Я дажевздрогнул, когда она, не дожидаясь вопроса, сказала:- Да, да, Аристарх Платонович с Тургеневым на охоте. Таким же образом я узнал,что двое в шубах у подъезда Славянского Базара, рядом с пароконным извозчиком -Аристарх Платонович и Островский.Четверо за столом, а сзади фикус: Аристарх Платонович, Писемский, Григорович иЛесков.О следующем снимке не нужно было и спрашивать: старик, босой, в длинной рубахе,засунувший руки за поясок, с бровями, как кусты, с запущенной бородой и лысый,не мог быть никем иным, кроме Льва Толстого. Аристарх Платонович стоял противнего в плоской соломенной шляпе, в чесучовом летнем пиджаке.Но следующая акварель поразила меня выше всякой меры. "Не может этого быть!" -подумал я. В бедной комнате, в кресле, сидел человек с длиннейшим птичьим носом,больными и встревоженными глазами, с волосами, ниспадавшими прямыми прядями наизможденные щеки, в узких светлых брюках со штрипками, в обуви с квадратныминосами, во фрачке синем. Рукопись на коленях, свеча в шандале на столе.Молодой человек лет шестнадцати, еще без бакенбард, но с тем же надменным носом,словом несомненный Аристарх Платонович, в курточке, стоял, опираясь руками настол.Я выпучил глаза на Поликсену, и та ответила сухо:- Да, да. Гоголь читает Аристарху Платоновичу вторую часть "Мертвых душ".Волосы шевельнулись у меня на макушке, как будто кто-то дунул сзади, и как-тосамо собой у меня вырвалось, невольно:- Сколько же лет Аристарху Платоновичу?!На неприличный вопрос я получил и соответствующий ответ, причем в голосеПоликсены послышалась какая-то вибрация:- У таких людей, как Аристарх Платонович, лет не существует. Вас, по-видимому,очень удивляет, что за время деятельности Аристарха Платоновича многие имеливозможность пользоваться его обществом?- Помилуйте! - вскричал я, испугавшись. - Совершенно наоборот!.. Я... - ноничего больше путного не сказал, потому что подумал: "А что наоборот?! Что яплету?"Поликсена умолкла, и я подумал: "Нет, мне не удалось произвести на нее хорошеевпечатление. Увы! Это ясно!"Тут дверь отворилась, и в предбанник оживленной походкой вошла дама, и стоиломне взглянуть на нее, как я узнал в ней Людмилу Сильвестровну Пряхину изпортретной галереи. Все на даме было, как на портрете: и косынка, и тот жеплаточек в руке, и так же она держала его, оттопырив мизинец.Я подумал о том, что не худо бы было и на нее попытаться произвести хорошеевпечатление, благо это заодно, и отвесил вежливый поклон, но он как-то прошелнезамеченным.Вбежав, дама засмеялась переливистым смехом и воскликнула:- Нет, нет! Неужели вы не видите! Неужели вы не видите?- А что такое? - спросила Торопецкая.- Да ведь солнышко, солнышко! - восклицала Людмила Сильвестровна, играяплаточком и даже немного подтанцовывая. - Бабье лето! Бабье лето!Поликсена поглядела на Людмилу Сильвестровну загадочными глазами и сказала:- Тут анкету нужно будет заполнить.Веселье Людмилы Сильвестровны прекратилось сразу, и лицо ее настолькоизменилось, что на портрете я теперь бы ее ни в коем случае не узнал.- Какую еще анкету? Ах, боже мой! Боже мой! - И я уж и голоса ее не узнал. -Только что я радовалась солнышку, сосредоточилась в себе, что-то только чтонажила, вырастила зерно, чуть запели струны, я шла, как в храм... и вот... Ну,давайте, давайте ее сюда!- Не нужно кричать, Людмила Сильвестровна, - тихо заметила Торопецкая.- Я не кричу! Я не кричу! И ничего я не вижу. Мерзко напечатано. - Пряхинабегала глазами по серому анкетному листу и вдруг оттолкнула его: - Ах, пишите высами, пишите, я ничего не понимаю в этих делах!Торопецкая пожала плечами, взяла перо.- Ну, Пряхина, Пряхина, - нервно вскрикивала Людмила Сильвестровна, - ну,Людмила Сильвестровна! И все это знают, и ничего я не скрываю!Торопецкая вписала три слова в анкету и спросила:- Когда вы родились?Этот вопрос произвел на Пряхину удивительное действие: на скулах у нее выступиликрасные пятна, и она вдруг заговорила шепотом:- Пресвятая богоматерь! Что же это такое? Я не понимаю, кому это нужно знать,зачем? Почему? Ну, хорошо, хорошо. Я родилась в мае, в мае! Что еще нужно отменя? Что?- Год нужен, - тихо сказала Торопецкая.Глаза Пряхиной скосились к носу, и плечи стали вздрагивать.- Ох, как бы я хотела, - зашептала она, - чтобы Иван Васильевич видел, какартистку истязают перед репетицией!..- Нет, Людмила Сильвестровна, так невозможно, - отозвалась Торопецкая, -возьмите вы анкету домой и заполняйте ее сами, как хотите.Пряхина схватила лист и с отвращением стала засовывать его в сумочку, дергаяртом.Тут грянул телефон, и Торопецкая резко крикнула:- Да! Нет, товарищ! Какие билеты! Никаких билетов у меня нет!.. Что? Гражданин!Вы отнимаете у меня время! Нету у меня ника... Что? Ах! - Торопецкая сталакрасной с лица. - Ах! Простите! Я не узнала голоса! Да, конечно! Конечно! Прямов контроле будут оставлены. И программу я распоряжусь, чтобы оставили! А ФеофилВладимирович сам не будет? Мы будем очень жалеть! Очень! Всего, всего, всегодоброго!Сконфуженная Торопецкая повесила трубку и сказала:- Из-за вас я нахамила не тому, кому следует!- Ах, оставьте, оставьте все это! - нервно вскричала Пряхина. - Погублено зерно,испорчен день!- Да, - сказала Торопецкая, - заведующий труппой просил вас зайти к нему.Легкая розоватость окрасила щеки Пряхиной, она надменно подняла брови.- Зачем же это я понадобилась ему? Это крайне интересно!- Костюмерша Королькова на вас пожаловалась.- Какая такая Королькова? - воскликнула Пряхина. - Кто это? Ах да, вспомнила! Даи как не вспомнить, - тут Людмила Сильвестровна рассмеялась так, что холодокпрошел у меня по спине, - на "у" и не разжимая губ, - как не вспомнить этуКоролькову, которая испортила мне подол? Что же она наябедничала на меня?- Она жалуется, что вы ее ущипнули со злости в уборной при парикмахерах, -ласково сказала Торопецкая, и при этом в ее хрустальных глазах на мгновениепоявилось мерцание. Эффект, который произвели слова Торопецкой, поразил меня. Пряхина вдруг широко икриво, как у зубного врача, открыла рот, а из глаз ее двумя потоками хлынулислезы. Я съежился в кресле и почему-то поднял ноги. Торопецкая нажала кнопкузвонка, и тотчас в дверь всунулась голова Демьяна Кузьмича и мгновенно исчезла.Пряхина же приложила кулак ко лбу и закричала резким, высоким голосом:- Меня сживают со свету! Бог господь! Бог господь! Бог господь! Да взгляни жехоть ты, пречистая матерь, что со мною делают в театре! Подлец Пеликан! АГерасим Николаевич предатель! Воображаю, что он нес обо мне в Сивцевом Вражке!Но я брошусь в ноги Ивану Васильевичу! Умолю его выслушать меня!.. - Голос еесел и треснул.Тут дверь распахнулась, вбежал тот самый доктор. В руках у него была склянка ирюмка. Никого и ни о чем не спрашивая, он привычным жестом плеснул из склянки врюмку мутную жидкость, но Пряхина хрипло вскричала:- Оставьте меня! Оставьте меня! Низкие люди! - и выбежала вон.За нею устремился доктор, воскликнув "дорогая!" - а за доктором, вынырнувоткуда-то, топая в разные стороны подагрическими ногами, полетел Демьян Кузьмич.

Из раскрытых дверей несся плеск клавишей, и дальний мощный голос страстнопропел:"...и будешь ты царицей ми... и... и..." - он пошел шире, лихо развернулся, -"ра-а..." - но двери захлопнулись, и голос погас.- Ну-с, я освободилась, приступим, - сказала Торопецкая, мягко улыбаясь.