Глава 9

                     НАЧАЛОСЬНадо мною я видел, поднимая голову, матовый шар, полный света, сбоку серебряныйколоссальных размеров венок в стеклянном шкафу с лентами и надписью: "ЛюбимомуНезависимому Театру от московских присяжных..." (одно слово загнулось), передсобою я видел улыбающиеся актерские лица, по большей части меняющиеся.Издалека доносилась тишина, а изредка какое-то дружное тоскливое пение, потомкакой-то шум, как в бане. Там шел спектакль, пока я читал свою пьесу.Лоб я постоянно вытирал платком и видел перед собою коренастого плотногочеловека, гладко выбритого, с густыми волосами на голове. Он стоял в дверях и неспускал с меня глаз, как будто что-то обдумывая.Он только и запомнился, все остальное прыгало, светилось и менялось; неизмененбыл, кроме того, венок. Он резче всего помнится. Таково было чтение, но уже нена Учебной сцене, а на Главной.Уходя ночью, я, обернувшись, посмотрел, где я был. В центре города, там, гдерядом с театром гастрономический магазин, а напротив "Бандажи и корсеты", стоялоничем не примечательное здание, похожее на черепаху и с матовыми, кубическойформы, фонарями.На следующий день это здание предстало передо мною в осенних сумерках внутри. Я,помнится, шел по мягкому ковру солдатского сукна вокруг чего-то, что, как мнеказалось, было внутренней стеной зрительного зала, и очень много народу мимоменя сновало. Начинался сезон.И я шел по беззвучному сукну и пришел в кабинет, чрезвычайно приятнообставленный, где застал пожилого, приятного же человека с бритым лицом ивеселыми глазами. Это и был заведующий приемом пьес Антон Антонович Княжевич.Над письменным столом Княжевича висела яркая радостная картинка... помнится,занавес на ней был с пунцовыми кистями, а за занавесом бледно-зеленый веселыйсад...- А, товарищ Максудов, - приветливо вскричал Княжевич, склоняя голову набок, - амы уж вас поджидаем, поджидаем! Прошу покорнейше, садитесь, садитесь!И я сел в приятнейшее кожаное кресло.- Слышал, слышал, слышал вашу пиэсу, - говорил, улыбаясь, Княжевич и почему-торазвел руками, - прекрасная пьеса! Правда, таких пьес мы никогда не ставили, ну,а эту вдруг возьмем да и поставим, да и поставим...Чем больше говорил Княжевич, тем веселее становились его глаза.- ...и разбогатеете до ужаса, - продолжал Княжевич, - в каретах будете ездить!Да-с, в каретах! Однако, - думалось мне, - он сложный человек, этот Княжевич. Очень сложный...И чем больше веселился Княжевич, я становился, к удивлению моему, всенапряженнее.Поговорив еще со мною, Княжевич позвонил.- Мы вас сейчас отправим к Гавриилу Степановичу, прямо ему, так сказать, в рукипередадим, в руки! Чудеснейший человек Гавриил-то наш Степанович... Мухи необидит! Мухи!Но вошедший на звонок человек в зеленых петлицах выразился так:- Гавриил Степанович еще не прибыли в театр.- А не прибыл, так прибудет, - радостно, как и раньше, отозвался Княжевич, - непройдет и получасу, как прибудет! А вы, пока суд да дело, погуляйте по театру,полюбуйтесь, повеселитесь, попейте чаю в буфете да бутербродов-то,бутербродов-то не жалейте, не обижайте нашего буфетчика Ермолая Ивановича!И я пошел гулять по театру. Хождение по сукну доставляло мне физическоеудовольствие, и еще радовала таинственная полутьма повсюду и тишина.В полутьме я сделал еще одно знакомство. Человек моих примерно лет, худой,высокий, подошел ко мне и назвал себя:- Петр Бомбардов.Бомбардов был актером Независимого Театра, сказал, что слышал мою пьесу и что,по его мнению, это хорошая пьеса.С первого же момента я почему-то подружился с Бомбардовым. Он произвел на менявпечатление очень умного, наблюдательного человека.- Не хотите ли посмотреть нашу галерею портретов в фойе? - спросил вежливоБомбардов.Я поблагодарил его за предложение, и мы вошли в громадное фойе, также устланноесерым сукном. Простенки фойе в несколько рядов были увешаны портретами иувеличенными фотографиями в золоченых овальных рамах.Из первой рамы на нас глянула писанная маслом женщина лет тридцати, сэкстатическими глазами, во взбитой крутой челке, декольтированная.- Сара Бернар, - объяснил Бомбардов.Рядом с прославленной актрисой в раме помещалось фотографическое изображениечеловека с усами. - Севастьянов Андрей Пахомович, заведующий осветительнымиприборами театра, - вежливо сказал Бомбардов.Соседа Севастьянова я узнал сам, это был Мольер.За Мольером помещалась дама в крошечной, набок надетой шляпке блюдечком, вкосынке, застегнутой стрелой на груди, и с кружевным платочком, который дамадержала в руке, оттопырив мизинец.- Людмила Сильвестровна Пряхина, артистка нашего театра, - сказал Бомбардов,причем какой-то огонек сверкнул у него в глазах. Но, покосившись на меня,Бомбардов ничего не прибавил.- Виноват, а это кто же? - удивился я, глядя на жесткое лицо человека славровыми листьями в кудрявой голове. Человек был в тоге и в руке держалпятиструнную лиру.- Император Нерон, - сказал Бомбардов, и опять глаз его сверкнул и погас.- А почему?..- По приказу Ивана Васильевича, - сказал Бомбардов, сохраняя неподвижность лица.- Нерон был певец и артист.- Так, так, так.За Нероном помещался Грибоедов, за Грибоедовым - Шекспир в отложном крахмальномворотничке, за ним - неизвестный, оказавшийся Плисовым, заведующим поворотнымкругом в театре в течение сорока лет.Далее шли Живокини, Гольдони, Бомарше, Стасов, Щепкин. А потом из рамы глянул наменя лихо заломленный уланский кивер, под ним барское лицо, нафиксатуаренныеусы, генеральские кавалерийские эполеты, красный лацкан, лядунка.- Покойный генерал-майор Клавдий Александрович Комаровский-Эшаппар де Бионкур,командир лейб-гвардии уланского его величества полка. - И тут же, видя мойинтерес, Бомбардов рассказал:- История его совершенно необыкновенная. Как-то приехал он на два дня из Питерав Москву, пообедал у Тестова, а вечером попал в наш театр. Ну, натурально, сел впервом ряду, смотрит... Не помню, какую пьесу играли, но очевидцы рассказывали,что во время картины, где был изображен лес, с генералом что-то сделалось. Ну, натурально, сел впервом ряду, смотрит... Не помню, какую пьесу играли, но очевидцы рассказывали,что во время картины, где был изображен лес, с генералом что-то сделалось. Лес взакате, птицы перед сном засвистели, за сценой благовест к вечерне в селеньедальнем... Смотрят, генерал сидит и батистовым платком утирает глаза. Послеспектакля пошел в кабинет к Аристарху Платоновичу. Капельдинер потомрассказывал, что, входя в кабинет, генерал сказал глухо и страшно: "Научите, чтоделать?!"Ну, тут они затворились с Аристархом Платоновичем...- Виноват, а кто это Аристарх Платонович? - спросил я.Бомбардов удивленно поглядел на меня, но стер удивление с лица тотчас же иобъяснил:- Во главе нашего театра стоят двое директоров - Иван Васильевич и АристархПлатонович. Вы, простите, не москвич?- Нет, я - нет... Продолжайте, пожалуйста.- ...заперлись, и о чем говорили, неизвестно, но известно, что ночью же генералпослал в Петербург телеграмму такого содержания: "Петербург. Его величеству.Почувствовав призвание быть актером вашего величества Независимого Театра,всеподданнейше прошу об отставке. Комаровский-Бионкур".Я ахнул и спросил:- И что же было?!- Компот такой получился, что просто прелесть, - ответил Бомбардов. - АлександруТретьему телеграмму подали в два часа ночи. Специально разбудили. Тот в одномбелье, борода, крестик... говорит: "Давайте сюда! Что там с моим Эшаппаром?"Прочитал и две минуты не мог ничего сказать, только побагровел и сопел, потомговорит: "Дайте карандаш!" - и тут же начертал резолюцию на телеграмме: "Чтобдуху его в Петербурге не было. Александр". И лег спать.А генерал на другой день в визитке, в брюках пришел прямо на репетицию.Резолюцию покрыли лаком, а после революции телеграмму передали в театр. Выможете видеть ее в нашем музее редкостей.- Какие же роли он играл? - спросил я.- Царей, полководцев и камердинеров в богатых домах, - ответил Бомбардов, - унас, знаете ли, все больше насчет Островского, купцы там... А потом долго играли"Власть тьмы"... Ну, натурально, манеры у нас, сами понимаете... А он всенасквозь знал, даме ли платок, налить ли вина, по-французски говорил идеально,лучше французов... И была у него еще страсть: до ужаса любил изображать птиц засценой. Когда шли пьесы, где действие весной в деревне, он всегда сидел вкулисах на стремянке и свистел соловьем. Вот какая странная история!- Нет! Я не согласен с вами! - воскликнул я горячо. - У вас так хорошо в театре,что, будь я на месте генерала, я поступил бы точно так же...- Каратыгин, Тальони, - перечислял Бомбардов, ведя меня от портрета к портрету,- Екатерина Вторая, Карузо, Феофан Прокопович, Игорь Северянин, Баттистини,Эврипид, заведующая женским пошивочным цехом Бобылева.Но тут беззвучной рысью вбежал в фойе один из тех, что были в зеленых петлицах,и шепотом доложил, что Гавриил Степанович в театр прибыли. Бомбардов прервалсебя на полуслове, крепко пожал мне руку, причем произнес загадочные слова тихо:

- Будьте тверды... - И его размыло где-то в полумраке.Я же двинулся вслед за человеком в петлицах, который иноходью шел впереди меня,изредка подманивая меня пальцем и улыбаясь болезненной улыбкой.На стенах широкого коридора, по которому двигались мы, через каждые десять шаговвстречались огненные электрические надписи: "Тишина! Рядом репетируют!"Человек в золотом пенсне и тоже в зеленых петлицах, сидевший в конце этогоидущего по кругу коридора в кресле, увидев, что меня ведут, вскочил, шепотомгаркнул: "Здравия желаю!" - и распахнул тяжелую портьеру с золотым вышитымвензелем театра "НТ".Тут я оказался в шатре. Зеленый шелк затягивал потолок, радиусами расходясь отцентра, в котором горел хрустальный фонарь. Стояла тут мягкая шелковая мебель.Еще портьера, а за нею застекленная матовым стеклом дверь. Мой новый проводник впенсне к ней не приблизился, а сделал жест, означавший "постучите-с!", и тотчаспропал.Я стукнул тихо, взялся за ручку, сделанную в виде головы посеребренного орла,засипела пневматическая пружина, и дверь впустила меня. Я лицом ткнулся впортьеру, запутался, откинул ее...Меня не будет, меня не будет очень скоро! Я решился, но все же этострашновато... Но, умирая, я буду вспоминать кабинет, в котором меня принялуправляющий материальным фондом театра Гавриил Степанович.Лишь только я вошел, нежно прозвенели и заиграли менуэт громадные часы в левомуглу. В глаза мне бросились разные огни. Зеленый с письменного стола, то есть,вернее, не стола, а бюро, то есть не бюро, а какого-то очень сложного сооруженияс десятками ящиков, с вертикальными отделениями для писем, с другою лампою нагнущейся серебристой ноге, с электрической зажигалкой для сигар.Адский красный огонь из-под стола палисандрового дерева, на котором трителефонных аппарата. Крохотный белый огонек с маленького столика с плоскойзаграничной машинкой, с четвертым телефонным аппаратом и стопкой золотообрезнойбумаги с гербами "НТ". Огонь отраженный, с потолка.Пол кабинета был затянут сукном, но не солдатским, а бильярдным, а поверх еголежал вишневый, в вершок толщины, ковер. Колоссальный диван с подушками итурецкий кальян возле него. На дворе был день в центре Москвы, но ни один луч,ни один звук не проникал в кабинет снаружи через окно, наглухо завешенное в трислоя портьерами. Здесь была вечная мудрая ночь, здесь пахло кожей, сигарой,духами. Нагретый воздух ласкал лицо и руки.На стене, затянутой тисненным золотом сафьяном, висел большой фотографическийпортрет человека с артистической шевелюрой, прищуренными глазами, подкрученнымиусами и с лорнетом в руках. Я догадался, что это Иван Васильевич или АристархПлатонович, но кто именно из двух, не знал.Резко повернувшись на винте табурета, ко мне обратился небольшого роста человекс французской черной бородкой, с усами-стрелами, торчащими к глазам.- Максудов, - сказал я.- Извините, - отозвался новый знакомый высоким тенорком и показал, что сейчас,мол, только дочитаю бумагу и......он дочитал бумагу, сбросил пенсне на черном шнурке, протер утомленные глазаи, окончательно повернувшись спиной к бюро, уставился на меня, ничего не говоря.Он прямо и откровенно смотрел мне в глаза, внимательно изучая меня, как изучаютновый, только что приобретенный механизм. Он не скрывал, что изучает меня, ондаже прищурился. Я отвел глаза - не помогло, я стал ерзать на диване... Наконеця подумал: "Эге-ге..." - и сам, правда сделав над собою очень большое усилие,уставился в ответ в глаза человеку. При этом смутное неудовольствие почувствовалпочему-то по адресу Княжевича. Что за странность, - думал я, - или он слепой,этот Княжевич... мухи... мухи... не знаю... не знаю... Стальные, глубокопосаженные маленькие глаза... в них железная воля, дьявольская смелость,непреклонная решимость... французская бородка... почему он мухи не обидит?.. Онжутко похож на предводителя мушкетеров у Дюма... Как его звали... Забыл, чертвозьми!"Дальнейшее молчание стало нестерпимым, и прервал его Гавриил Степанович. Онигриво почему-то улыбнулся и вдруг пожал мне коленку.- Ну, что ж, договорчик, стало быть, надо подписать? - заговорил он.Вольт на табурете, обратный вольт, и в руках у Гавриила Степановича оказалсядоговор.- Ну, что ж, договорчик, стало быть, надо подписать? - заговорил он.Вольт на табурете, обратный вольт, и в руках у Гавриила Степановича оказалсядоговор.- Только уж не знаю, как его подписывать, не согласовав с Иваном Васильевичем? -И тут Гавриил Степанович бросил невольный краткий взгляд на портрет."Ага! Ну, слава богу... теперь знаю, - подумал я, - это Иван Васильевич".- Не было б беды? - продолжал Гавриил Степанович. - Ну, уж для вас разве! - Онулыбнулся дружелюбно.Тут без стука открылась дверь, откинулась портьера, и вошла дама с властнымлицом южного типа, глянула на меня. Я поклонился ей, сказал: "Максудов"...Дама пожала мне крепко, по-мужски, руку, ответила:- Августа Менажраки, - села на табурет, вынула из кармашка зеленого джемперазолотой мундштук, закурила и тихо застучала на машинке.Я прочитал договор, откровенно говорю, что ничего не понял и понять не старался.

Мне хотелось сказать: "Играйте мою пьесу, мне же ничего не нужно, кроме того,чтобы мне было предоставлено право приходить сюда ежедневно, в течение двухчасов лежать на этом диване, вдыхать медовый запах табака, слушать звон часов имечтать!"По счастью, я этого не произнес.Запомнилось, что часто в договоре попадались слова "буде" и "поелику" и чтокаждый пункт начинался словами: "Автор не имеет права".Автор не имел права передавать свою пьесу в другой театр Москвы.Автор не имел права передавать свою пьесу в какой-либо театр города Ленинграда.Автор не имел права передавать свою пьесу ни в какой город РСФСР. Автор не имелправа передавать свою пьесу ни в какой город УССР.Автор не имел права печатать свою пьесу.Автор не имел права чего-то требовать от театра, а чего - я забыл (пункт 21-й).Автор не имел права протестовать против чего-то, и чего - тоже не помню.Один, впрочем, пункт нарушал единообразие этого документа - это был пункт 57-й.Он начинался словами: "Автор обязуется". Согласно этому пункту, автор обязывался"безоговорочно и незамедлительно производить в своей пьесе поправки, изменения,добавления или сокращения, буде дирекция, или какие-либо комиссии, илиучреждения, или организации, или корпорации, или отдельные лица, облеченныенадлежащими на то полномочиями, потребуют таковых, - не требуя за сие никакоговознаграждения, кроме того, каковое указано в пункте 15-м".Обратив свое внимание на этот пункт, я увидел, что в нем после слов"вознаграждение" следовало пустое место.Это место я вопросительно подчеркнул ногтем.- А какое вознаграждение вы считали бы для себя приемлемым? - спросил ГавриилСтепанович, не сводя с меня глаз.- Антон Антонович Княжевич, - сказал я, - сказал, что мне дадут две тысячирублей...Мой собеседник уважительно наклонил голову.- Так, - молвил он, помолчал и добавил: - Эх, деньги, деньги! Сколько зла из-заних в мире! Все мы только и думаем о деньгах, а вот о душе подумал ли кто?Я до того во время моей трудной жизни отвык от таких сентенций, что, признаться,растерялся... подумал: "А кто знает, может, Княжевич и прав... Просто язачерствел и стал подозрителен..." Чтобы соблюсти приличие, я испустил вздох, асобеседник ответил мне, в свою очередь, вздохом, потом вдруг игриво подмигнулмне, что совершенно не вязалось со вздохом, и шепнул интимно:- Четыреста рубликов? А? Только для вас? А?Должен признаться, что я огорчился. Дело в том, что у меня как раз не было никопейки денег и я очень рассчитывал на эти две тысячи.- А может быть, можно тысячу восемьсот? - спросил я, - Княжевич говорил.- Популярности ищет, - горько отозвался Гавриил Степанович. Тут в дверьстукнули, и человек в зеленых петлицах внес поднос, покрытый белой салфеткой. Наподносе помещался серебряный кофейник, молочник, две фарфоровые чашки,апельсинного цвета снаружи и золоченые внутри, два бутерброда с зернистой икрой,два с оранжевым прозрачным балыком, два с сыром, два с холодным ростбифом.- Вы отнесли пакет Ивану Васильевичу? - спросила вошедшего Августа Менажраки.Тот изменился в лице и покосил поднос.- Я, Августа Авдеевна, в буфет бегал, а Игнутов с пакетом побежал, - заговорилон.- Я не Игнутову приказывала, а вам, - сказала Менажраки, - это не игнутовскоедело пакеты Ивану Васильевичу относить. Игнутов глуп, что-нибудь перепутает, нетак скажет... Вы, что же, хотите, чтобы у Ивана Васильевича температураподнялась?- Убить хочет, - холодно сказал Гавриил Степанович.Человек с подносом тихо простонал и уронил ложечку.- Где Пакин был в то время, как вы пропадали в буфете? - спросила АвгустаАвдеевна.- Пакин за машиной побежал, - объяснил спрашиваемый, - я в буфет побежал, говорюИгнутову - "беги к Ивану Васильевичу".- А Бобков?- Бобков за билетами бегал.- Поставьте здесь! - сказала Августа Авдеевна, нажала кнопку, и из стенывыскочила столовая доска.Человек в петлицах обрадовался, покинул поднос, задом откинул портьеру, ногойоткрыл дверь и вдавился в нее.- О душе, о душе подумайте, Клюквин! - вдогонку ему крикнул Гавриил Степановичи, повернувшись ко мне, интимно сказал:- Четыреста двадцать пять. А?Августа Авдеевна надкусила бутерброд и тихо застучала одним пальцем.- А может быть, тысячу триста? Мне, право, неловко, но я сейчас не при деньгах,а мне портному платить...- Вот этот костюм шил? - спросил Гавриил Степанович, указывая на мои штаны.- Да.- И сшил-то, шельма, плохо, - заметил Гавриил Степанович, - гоните вы его в шею!

- Но, видите ли... - У нас, - затрудняясь, сказал Гавриил Степанович, - как-то ипрецедентов-то не было, чтобы мы авторам деньги при договоре выдавали, но уж длявас... четыреста двадцать пять!- Тысячу двести, - бодрее отозвался я, - без них мне не выбраться... трудныеобстоятельства...- А вы на бегах не пробовали играть? - участливо спросил Гавриил Степанович.- Нет, - с сожалением ответил я.- У нас один актер тоже запутался, поехал на бега и, представьте, выигралполторы тысячи. А у нас вам смысла нет брать. Дружески говорю, переберете -пропадете! Эх, деньги! И зачем они? Вот у меня их нету, и так легко у меня надуше, так спокойно... - И Гавриил Степанович вывернул карман, в котором,действительно, денег не было, а была связка ключей на цепочке.- Тысячу, - сказал я.- Эх, пропади все пропадом! - лихо вскричал Гавриил Степанович. - Пусть меняпотом хоть расказнят, но выдам вам пятьсот рублей. Подписывайте!Я подписал договор, причем Гавриил Степанович разъяснил мне, что деньги, которыебудут даны мне, являются авансом, каковой я обязуюсь погасить из первых жеспектаклей. Уговорились, что сегодня я получу семьдесят пять рублей, через двадня - сто рублей, потом в субботу - еще сто, а остальные - четырнадцатого.Боже! Какой прозаической, какой унылой показалась мне улица после кабинета.Моросило, подвода с дровами застряла в воротах, и ломовой кричал на лошадьстрашным голосом, граждане шли с недовольными из-за погоды лицами. Я нессядомой, стараясь не видеть картин печальной прозы. Заветный договор хранился умоего сердца.В своей комнате я застал своего приятеля (смотри историю с револьвером).Я мокрыми руками вытащил из-за пазухи договор, вскричал:- Читайте!Друг мой прочитал договор и, к великому моему удивлению, рассердился на меня.- Это что за филькина грамота? Вы что, голова садовая, подписываете? - спросилон - Вы в театральных делах ничего не понимаете, стало быть, и не говорите! -рассердился и я.- Что такое - "обязуется, обязуется", а они обязуются хоть в чем-нибудь? -забурчал мой друг. Я горячо стал рассказывать ему о том, что такое картиннаягалерея, какой душевный человек Гавриил Степанович, упомянул о Саре Бернар игенерале Комаровском. Я хотел передать, как звенит менуэт в часах, как дымитсякофе, как тихо, как волшебно звучат шаги на сукне, но часы били у меня в голове,я сам-то видел и золотой мундштук, и адский огонь в электрической печке, и дажеимператора Нерона, но ничего этого передать не сумел.- Это Нерон у них составляет договоры? - дико сострил мой друг.- Да ну вас! - вскричал я и вырвал у него договор.Порешили позавтракать, послали Дусиного брата в магазин.Шел осенний дождик. Какая ветчина была, какое масло! Минуты счастья.Московский климат известен своими капризами. Через два дня был прекрасный, какбы летний, теплый день. И я спешил в Независимый. Со сладким чувством,предвкушая получку ста рублей, я приблизился к Театру и увидел в средних дверяхскромную афишу.Я прочитал:Репертуар, намеченный в текущем сезоне:Эсхил - "Агамемнон"Софокл - "Филоктет"Лопе де Вега - "Сети Фенизы"Шекспир - "Король Лир"Шиллер - "Орлеанская дева"Островский - "Не от мира сего"Максудов - "Черный снег".Открывши рот, я стоял на тротуаре, - и удивляюсь, почему у меня не вытащилибумажник в это время. Меня толкали, говорили что-то неприятное, а я все стоял,созерцая афишу. Затем я отошел в сторонку, намереваясь увидеть, какоевпечатление производит афиша на проходящих граждан.Выяснилось, что не производит никакого. Если не считать трех-четырех,взглянувших на афишу, можно сказать, что никто ее и не читал.Но не прошло и пяти минут, как я был вознагражден сторицей за свое ожидание. Впотоке шедших к театру я отчетливо разглядел крупную голову Егора Агап>енова.Шел он к театру с целой свитой, в которой мелькнул Ликоспастовс трубкой в зубах и неизвестный с толстым приятным лицом. Последним мыкался кафрв летнем, необыкновенном желтом пальто и почему-то без шляпы. Я ушел глубже внишу, где стояла незрячая статуя, и смотрел.Компания поравнялась с афишей и остановилась. Не знаю, как описать то, чтопроизошло с Ликоспастовым. Он первый задержался и прочел. Улыбка еще играла наего лице, еще слова какого-то анекдота договаривали его губы. Вот он дошел до"Сетей Фенизы". Вдруг Ликоспастов стал бледен и как-то сразу постарел. На лицеего выразился неподдельный ужас.Агапенов прочитал, сказал: "Гм..."Толстый неизвестный заморгал глазами... "Он припоминает, где он слышал моюфамилию..."Кафр стал спрашивать по-английски, что увидели его спутники... Агапенов сказал:"Афиш, афиш", - и стал чертить в воздухе четырехугольник. Кафр мотал головой,ничего не понимая.Публика шла валом и то заслоняла, то открывала головы компании. Слова тодолетали до меня, то тонули в уличном шуме.Ликоспастов повернулся к Агапенову и сказал:- Нет, вы видели, Егор Нилыч? Что ж это такое? - Он тоскливо огляделся. - Да онис ума сошли!.. Ветер сдул конец фразы.Доносились клочья то агапеновского баса, то ликоспастовского тенора.- ...Да откуда он взялся?.. Да я же его и открыл... Тот самый... Гу... гу...гу... Жуткий тип...Я вышел из ниши и пошел прямо на читавших.Ликоспастов первый увидел меня, и меня поразило то изменение, которое произошлов его глазах. Это были ликоспастовские глаза, но что-то в них появилось новое,отчужденное, легла какая-то пропасть между нами...- Ну, брат, - вскричал Ликоспастов, - ну, брат! Благодарю, не ожидал! Эсхил,Софокл и ты! Как ты это проделал, не понимаю, но это гениально! Ну, теперь ты,конечно, приятелей узнавать не будешь! Где уж нам с Шекспирами водить дружбу!- А ты бы перестал дурака валять! - сказал я робко.- Ну вот, слова уж сказать нельзя! Экий ты, ей-богу! Ну, я зла на тебя не питаю.Давай почеломкаемся, старик! - И я ощутил прикосновение щеки Ликоспастова,усеянной короткой проволокой. - Познакомьтесь! - И я познакомился с толстым, неспускавшим с меня глаз. Тот сказал: "Крупп".Познакомился я и с кафром, который произнес очень длинную фразу на ломаноманглийском языке. Так как этой фразы я не понял, то ничего кафру и не сказал.- На Учебной сцене, конечно, играть будут? - допытывался Ликоспастов.- Не знаю, - ответил я, - говорят, что на Главной.Опять побледнел Ликоспастов и тоскливо глянул в сияющее небо.- Ну что ж, - сказал он хрипло, - давай бог. Давай, давай. Может быть, тут тебяпостигнет удача. Не вышло с романом, кто знает, может быть, с пьесой выйдет.Только ты не загордись. Помни: нет ничего хуже, чем друзей забывать!Крупп глядел на меня и почему-то становился все задумчивее; причем я заметил,что он внимательнее всего изучает мои волосы и нос.Надо было расставаться. Это было тягостно. Егор, пожимая мне руку, осведомился,прочел ли я его книгу. Я похолодел от страху и сказал, что не читал. Тутпобледнел Егор.- Где уж ему читать, - заговорил Ликоспастов, - у него времени нету современнуюлитературу читать... Ну, шучу, шучу...- Вы прочтите, - веско сказал Егор, - хорошая книжица получилась.Я вошел в подъезд бельэтажа. Окно, выходящее на улицу, было открыто. Человек сзелеными петлицами протирал его тряпкой. Головы литераторов проплыли за мутнымстеклом, донесся голос Ликоспастова:- Бьешься... бьешься, как рыба об лед... Обидно!Афиша все перевернула у меня в голове, и я чувствовал только одно, что пьесамоя, по существу дела, чрезвычайно, между нами говоря, плоха и что что-то надобы предпринять, но что - неизвестно....И вот у лестницы, ведущей в бельэтаж, передо мною предстал коренастый блондинс решительным лицом и встревоженными глазами. Блондин держал пухлый портфель.- Товарищ Максудов? - спросил блондин.- Да, я...- Ищу вас по всему театру, - заговорил новый знакомый, - позвольте представиться- режиссер Фома Стриж. Ну, все в порядочке. Не волнуйтесь и не беспокойтесь,пьеса ваша в хороших руках. Договор подписали?- Да.- Теперь вы наш, - решительно продолжал Стриж. Глаза его сверкали, - вам бы вотчто сделать, заключить бы с нами договор на всю вашу грядущую продукцию! На всюжизнь! Чтобы вся она шла к нам. Ежели желаете, мы это сейчас же сделаем. Плюнутьраз! - И Стриж плюнул в плевательницу. - Нуте-с, ставить пьесу буду я. Мы ее вдва месяца обломаем. Пятнадцатого декабря покажем генеральную. Шиллер нас незадержит. С Шиллером дело гладкое...- Виноват, - сказал я робко, - а мне говорили, что Евлампия Петровна будетставить...Стриж изменился в лице.- Какая такая Евлампия Петровна? - сурово спросил он меня. - Никаких Евлампий. -Голос его стал металлическим. - Евлампия не имеет сюда отношения, она с Ильчиным"На дворе во флигеле" будет ставить. У меня твердая договоренность с ИваномВасильевичем! А ежели кто подкоп поведет, то я и в Индию напишу! Заказным, ежелиуж на то пошло, - угрожающе закричал Фома Стриж, почему-то впадая вбеспокойство. - Давайте сюда экземпляр, - скомандовал он мне, протягивая руку.Я объяснил, что экземпляр еще не переписан.- Об чем же они думали? - возмущенно оглядываясь, вскричал Стриж. - Вы уПоликсены Торопецкой в предбаннике были?Я ничего не понял и только дико глядел на Стрижа.- Не были? Сегодня она выходная. Завтра же захватите экземпляр, идите к ней,моим именем действуйте! Смело!Тут очень воспитанный, картавый изящный человек появился рядом и сказал вежливо,но настойчиво:- В репетиционный зал прошу, Фома Сергеевич! Начинаем.И Фома перехватил портфель под мышку и скрылся, крикнув на прощанье мне: -Завтра же в предбанник! Моим именем!А я остался стоять и долго стоял неподвижно.