Глава 8

ЗОЛОТОЙ КОНЬ- Да, - хитро и таинственно прищуриваясь, повторил Ильчин, - я ваш романпрочитал.Во все глаза я глядел на собеседника своего, то трепетно озаряемого, топотухающего. За окнами хлестала вода. Впервые в жизни я видел перед собоючитателя.- А как же вы его достали? Видите ли... Книжка... - я намекал на роман.- Вы Гришу Айвазовского знаете?- Нет.Ильчин поднял брови, он изумился.- Гриша заведует литературной частью в Когорте Дружных.- А что это за Когорта?Ильчин настолько изумился, что дождался молнии, чтобы рассмотреть меня.Полоснуло и потухло, и Ильчин продолжал:- Когорта - это театр. Вы никогда в нем не были?- Я ни в каких театрах не был. Я, видите ли, недавно в Москве.Силы грозы упала, и стал возвращаться день. Я видел, что возбуждаю в Ильчиневеселое изумление.- Гриша был в восторге, - почему-то еще таинственнее говорил Ильчин, - и дал мнекнижку. Прекрасный роман.Не зная, как поступать в таких случаях, я отвесил поклон Ильчину.- И знаете ли, какая мысль пришла мне в голову, - зашептал Ильчин, оттаинственности прищуривая левый глаз, - из этого романа вам нужно сделать пьесу!

"Перст судьбы!" - подумал я и сказал:- Вы знаете, я уже начал ее писать. Ильин изумился до того, что правою рукою стал чесать левое ухо и еще сильнееприщурился. Он даже, кажется, не поверил сначала такому совпадению, но справилсяс собою.- Чудесно, чудесно! Вы непременно продолжайте, не останавливаясь ни на секунду.Вы Мишу Панина знаете?- Нет.- Наш заведующий литературной частью.- Ага.Дальше Ильчин сказал, что, ввиду того что в журнале напечатана только третьромана, а знать продолжение до зарезу необходимо, мне следует прочитать порукописи это продолжение ему и Мише, а также Евлампии Петровне, и, наученныйопытом, уже не спросил, знаю ли я ее, а объяснил сам, что это женщина-режиссер.Величайшее волнение возбуждали во мне все проекты Ильчина.А тот шептал:- Вы напишете пьесу, а мы ее и поставим. Вот будет замечательно! А?Грудь моя волновалась, я был пьян дневной грозою, какими-то предчувствиями.АИльчин говорил:- И знаете ли, чем черт не шутит, вдруг старика удастся обломать... А?Узнав, что я и старика не знаю, он даже головою покачал, и в глазах у негонаписалось: "Вот дитя природы!"- Иван Васильевич! - шепнул он. - Иван Васильевич! Как? Вы не знаете его? Неслыхали, что он стоит во главе Независимого? - И добавил: - Ну и ну!..В голове у меня все вертелось, и главным образом от того, что окружающий мирменя волновал чем-то. Как будто в давних сновидениях я видел его уже, и вот яоказался в нем.Мы с Ильчиным вышли из комнаты, прошли зал с камином, и до пьяной радости мнепонравился этот зал. Небо расчистилось, и вдруг луч лег на паркет. А потом мыпрошли мимо странных дверей, и, видя мою заинтересованность, Ильчинсоблазнительно поманил меня пальцем внутрь. Шаги пропали, настало беззвучие иполная подземная тьма. Спасительная рука моего спутника вытащила меня, впродолговатом разрезе посветлело искусственно - это спутник мой раздвинул другиепортьеры, и мы оказались в маленьком зрительном зале мест на триста. Подпотолком тускло горело две лампы в люстре, занавес был открыт, и сцена зияла.Она была торжественна, загадочна и пуста. Углы ее заливал мрак, а в середине,поблескивая чуть-чуть, высился золотой, поднявшийся на дыбы, конь.- У нас выходной, - шептал торжественно, как в храме, Ильчин, потом он оказалсяу другого уха и продолжал: - У молодежи пьеска разойдется, лучше требоватьнельзя. Вы не смотрите, что зал кажется маленьким, на самом деле он большой, асборы здесь, между прочим, полные. А если старика удастся переупрямить, то, чегодоброго, не пошла бы она и на большую сцену! А?"Он соблазняет меня, - думал я, и сердце замирало и вздрагивало от предчувствий,- но почему он совсем не то говорит? Право, не важны эти большие сборы, а важентолько этот золотой конь, и чрезвычайно интересен загадочнейший старик, которогонужно уламывать и переупрямить для того, чтобы пьеса пошла..."- Этот мир мой... - шепнул я, не заметив, что начинаю говорить вслух.- А?- Нет, я так.Расстались мы с Ильчиным, причем я унес от него записочку:"Досточтимый Петр Петрович!Будьте добры обязательно устроить автору "Черного снега" место на "Фаворита".Ваш душевно Ильчин".- Это называется контрамарка, - объяснил мне Ильчин, и я с волнением покинулздание, унося первую в жизни своей контрамарку.С этого дня жизнь моя резко изменилась. Я днем лихорадочно работал над пьесой,причем в дневном свете картинки из страниц уже не появлялись, коробкараздвинулась до размеров учебной сцены.Впрочем я с нетерпением ждал свидания с золотым конем.Я не могу сказать, хороша ли была пьеса "Фаворит" или дурна.Да это меня и неинтересовало. Но была какая-то необъяснимая прелесть в этом представлении. Лишьтолько в малюсеньком зале потухал свет, за сценой где-то начиналась музыка и вкоробке выходили одетые в костюмы ХVIII века. Золотой конь стоял сбоку сцены,действующие лица иногда выходили и садились у копыт коня или вели страстныеразговоры у его морды, а я наслаждался.Горькие чувства охватывали меня, когда кончалось представление и нужно былоуходить на улицу. Мне очень хотелось надеть такой же точно кафтан, как и наактерах, и принять участие в действии. Например, казалось, что было бы оченьхорошо, если бы выйти внезапно сбоку, наклеив себе колоссальный курносый пьяныйнос, в табачном кафтане, с тростью и табакеркою в руке и сказать очень смешное,и это смешное я выдумывал, сидя в тесном ряду зрителей. Но произносили другиесмешное, сочиненное другим, и зал по временам смеялся. Ни до этого, ни послеэтого никогда в жизни не было ничего у меня такого, что вызывало бы наслаждениебольше этого. На "Фаворите" я, вызывая изумление мрачного и замкнутого ПетраПетровича, сидящего в окошечке с надписью "Администратор Учебной сцены", побывалтри раза, причем в первый раз во 2-м ряду, во второй - в 6-м, а в третий - в11-м. А Ильчин исправно продолжал снабжать меня записочками, и я посмотрел ещеодну пьесу, где выходили в испанских костюмах и где один актер играл слугу таксмешно и великолепно, что у меня от наслаждения выступал на лбу мелкий пот.Затем настал май, и как-то вечером соединились наконец и Евлампия Петровна, иМиша, и Ильчин, и я. Мы попали в узенькую комнату в этом же здании Учебнойсцены. Окно уже было раскрыто, и город давал знать о себе гудками.Евлампия Петровна оказалась царственной дамой с царственным лицом ибриллиантовыми серьгами в ушах, а Миша поразил меня своим смехом. Он начиналсмеяться внезапно - "ах, ах, ах", - причем тогда все останавливали разговор иждали. Когда же отсмеивался, то вдруг старел, умолкал."Какие траурные глаза у него, - я начинал по своей болезненной привычкефантазировать. - Он убил некогда друга на дуэли в Пятигорске, - думал я, - итеперь этот друг приходит к нему по ночам, кивает при луне у окна головою". МнеМиша очень понравился.И Миша, и Ильчин, и Евлампия Петровна показали свое необыкновенное терпение, и водин присест я прочитал им ту треть романа, которая следовала за напечатанною.Вдруг, почувствовав угрызения совести, я остановился, сказав, что дальше и таквсе понятно. Было поздно.Между слушателями произошел разговор, и, хотя они говорили по-русски, я ничегоне понял, настолько он был загадочен.Миша имел обыкновение, обсуждая что-либо, бегать по комнате, иногда внезапноостанавливаясь.- Осип Иваныч? - тихо спросил Ильчин, щурясь.- Ни-ни, - отозвался Миша и вдруг затрясся в хохоте. Отхохотавшись, он опятьвспомнил про застреленного и постарел.- Вообще старейшины... - начал Ильчин.- Не думаю, - буркнул Миша.Дальше слышалось: "Да ведь на одних Галиных да на подсобляющем не очень-то..."(Это - Евлампия Петровна.)- Простите, - заговорил Миша резко и стал рубить рукой, - я давно утверждаю, чтопора поставить этот вопрос на театре!- А как же Сивцев Вражек? (Евлампия Петровна.)- Да и Индия, тоже неизвестно, как отнесется к этому дельцу, - добавил Ильчин.- На кругу бы сразу все поставить, - тихо шептал Ильчин, - они так с музычкой ипоедут.- Сивцев! - многозначительно сказала Евлампия Петровна.Тут на лице моем выразилось, очевидно, полное отчаяние, потому что слушателиоставили свой непонятный разговор и обратились ко мне.- Мы все убедительно просим, Сергей Леонтьевич, - сказал Миша, - чтобы пьесабыла готова не позже августа... Нам очень, очень нужно, чтобы к началу сезона ееуже можно было прочесть.Я не помню, чем кончился май. Стерся в памяти и июнь, но помню июль. Насталанеобыкновенная жара. Я сидел голый, завернувшись в простыню, и сочинял пьесу.Чем дальше, тем труднее она становилась. Коробочка моя давно уже не звучала,роман потух и лежал мертвый, как будто и нелюбимый. Цветные фигурки нешевелились на столе, никто не приходил на помощь. Перед глазами теперь вставалакоробка Учебной сцены. Герои разрослись и вошли в нее складно и очень бодро, но,по-видимому, им так понравилось на ней рядом с золотым конем, что уходить ониникуда не собирались, и события развивались, а конца им не виделось. Потом жараупала, стеклянный кувшин, из которого я пил кипяченую воду, опустел, на днеплавала муха. Пошел дождь, настал август. Тут я получил письмо от Миши Панина.Он спрашивал о пьесе.Я набрался храбрости и ночью прекратил течение событий. В пьесе было тринадцатькартин.