Глава 7

Самым разумным в таких странных обстоятельствах представлялось просто все этозабыть и перестать думать о Рудольфи, и об исчезновении вместе с ним и номеражурнала.Я так и поступил.Однако это не избавляло меня от жестокой необходимости жить дальше. Я проверилсвое прошлое.- Итак, - говорил я самому себе, во время мартовской вьюги сидя у керосинки, - япобывал в следующих мирах.Мир первый: университетская лаборатория, в коей я помню вытяжной шкаф и колбы наштативах. Этот мир я покинул во время гражданской войны. Не станем спорить отом, поступил ли я легкомысленно или нет. После невероятных приключений (хотя,впрочем, почему невероятных? - кто же не переживал невероятных приключений вовремя гражданской войны?), словом, после этого я оказался в "Пароходстве". Всилу какой причины? Не будем таиться. Я лелеял мысль стать писателем. Ну и чтоже? Я покинул и мир "Пароходства". И, собственно говоря, открылся передо мноюмир, в который я стремился, и вот такая оказия, что он мне показался сразу женестерпимым. Как представлю себе Париж, так какая-то судорога проходит во мне ине могу влезть в дверь. А все этот чертов Василий Петрович! И сидел бы вТетюшах! И как ни талантлив Измаил Александрович, но уж очень противно в Париже.Так, стало быть, остался я в какой-то пустоте? Именно так.Ну что же, сиди и сочиняй второй роман, раз ты взялся за это дело, а навечеринки можешь и не ходить. Дело не в вечеринках, а в том-то вся и соль, что ярешительно не знал, об чем этот второй роман должен был быть? Что поведатьчеловечеству? Вот в чем вся беда.Кстати, о романе. Глянем правде в глаза. Его никто не читал. Не мог читать, ибоисчез Рудольфи, явно не успев распространить книжку. А мой друг, которому япрезентовал экзепляр, и он не читал. Уверяю вас.Да, кстати: я уверен, что, прочитав эти строки, многие назовут меняинтеллигентом и неврастеником. Насчет первого не спорю, а насчет второгопредупреждаю серьезным образом, что это заблуждение. У меня и тени неврастениинет. И вообще, раньше чем этим словом швырятья, надо бы узнать поточнее, чтотакое неврастения, да рассказы Измаила Александровича послушать. Но это всторону. Нужно было прежде всего жить, а для этого нужно было деньгизарабатывать.Итак, прекратив мартовскую болтовню, я пошел на заработки. Тут меня жизнь взялаза шиворот и опять привела в "Пароходство", как блудного сына. Я сказалсекретарю, что роман написал. Его это не тронуло. Одним словом, я условился, чтобуду писать четыре очерка в месяц. Получая соответствующее законамвознаграждение за это. Таким образом, некоторая материальная база намечалась.План заключался в том, чтобы сваливать как можно скорее с плеч эти очерки и поночам опять-таки писать.Первая часть была мною выполнена, а со второй получилось черт знает что. Преждевсего я отправился в книжные магазины и купил произведения современников. Мнехотелось узнать, о чем они пишут, как они пишут, в чем волшебный секрет этогоремесла.При покупке я не щадил своих средств, покупая все самое лучшее, что толькооказалось на рынке. В первую голову я приобрел произведения ИзмаилаАлександровича, книжку Агапенова, два романа Лесосекова, два сборника рассказовФлавиана Фиалкова и многое еще. Первым дол гом я, конечно, бросился на ИзмаилаАлександровича. Неприятное предчувствие кольнуло меня, лишь только я глянул наобложку. Книжка называлась "Парижские кусочки". Все они мне оказались знакомымиот первого кусочка до последнего. Я узнал и проклятого Кондюкова, которогостошнило на автомобильной выставке, и тех двух, которые подрались на Шан-Зелизе(один был, оказывается, Помадкин, другой Шерстяников), и скандалиста,показавшего кукиш в Гранд-Опера. Измаил Александрович писал с необыкновеннымблеском, надо отдать ему справедливость, и поселил у меня чувство какого-тоужаса в отношении Парижа. Измаил Александрович писал с необыкновеннымблеском, надо отдать ему справедливость, и поселил у меня чувство какого-тоужаса в отношении Парижа.Агапенов, оказывается, успел выпустить книжку рассказов за время, котороепрошло после вечеринки, - "Тетюшанская гомоза". Нетрудно было догадаться, чтоВасилия Петровича не удалось устроить ночевать нигде, ночевал он у Агапенова,тому самому пришлось использовать истории бездомного деверя. Все было понятно,за исключением совершенно непонятного слова "гомоза".Дважды я принимался читать роман Лесосекова "Лебеди", два раза дочитывал досорок пятой страницы и начинал читать с начала, потому что забывал, что было вначале. Это меня серьезно испугало. Что-то неладное творилось у меня в голове -я перестал или еще не умел понимать серьезные вещи. И я, отложив Лесосекова,принялся за Флавиана и даже Ликоспастова и в последнем налетел на сюрприз.Именно, читая рассказ, в котором был описан некий журналист (рассказ назывался"Жилец по ордеру"), я узнал продранный диван с выскочившей наружу пружиной,промокашку на столе... Иначе говоря, в рассказе был описан... я!Брюки те же самые, втянутая в плечи голова и волчьи глаза... Ну, я, однимсловом! Но, клянусь всем, что было у меня дорогого в жизни, я описаннесправедливо. Я вовсе не хитрый, не жадный, не лукавый, не лживый, не карьеристи чепухи такой, как в этом рассказе, никогда не произносил! Невыразима была моягрусть по прочтении ликоспастовского рассказа, и решил я все же взглянуть состороны на себя построже, и за это решение очень обязан Ликоспастову.Однако грусть и размышления мои по поводу моего несовершенства ничего,собственно, не стоили, по сравнению с ужасным сознанием, что я ничего не извлекиз книжек самых наилучших писателей, путей, так сказать, не обнаружил, огнейвпереди не увидел, и все мне опостылело. И, как червь, начала сосать мне сердцепрескверная мысль, что никакого, собственно, писателя из меня не выйдет. И тутже столкнулся с еще более ужасной мыслью о том, что... а ну, как выйдет такой,как Ликоспастов? Осмелев, скажу и больше: а вдруг даже такой, как Агапенов?Гомоза? Что такое гомоза? И зачем кафры? Все это чепуха, уверяю вас!Вне очерков я много проводил времени на диване, читая разные книжки, которые, помере приобретения, укладывал на хромоногой этажерке и на столе и попросту вуглу. Со своим собственным произведением я поступил так: уложил оставшиесядевять экземпляров и рукопись в ящики стола, запер их на ключ и решил никогда,никогда в жизни к ним не возвращаться.Вьюга разбудила меня однажды. Вьюжный был март и бушевал, хотя и шел уже кконцу. И опять, как тогда, я проснулся в слезах! Какая слабость, ах, какаяслабость! И опять те же люди, и опять дальний город, и бок рояля, и выстрелы, иеще какой-то поверженный на снегу.Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом обосновались в моейкелье. Ясно было, что с ними так не разойтись. Но что же делать с ними?Первое время я просто беседовал с ними, и все-таки книжку романа мне пришлосьизвлечь из ящика. Тут мне начало казаться по вечерам, что из белой страницывыступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что этокартинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как быкоробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самыефигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра, и не раз яжалел, что кошки уже нет на свете и некому показать, как на странице в маленькойкомнатке шевелятся люди. Я уверен, что зверь вытянул бы лапу и стал бы скрестистраницу. Воображаю, какое любопытство горело бы в кошачьем глазу, как лапацарапала бы буквы!С течением времени камера в книжке зазвучала. Я отчетливо слышал звуки рояля.Правда, если бы кому-нибудь я сказал бы об этом, надо полагать, мне посоветовалибы обратиться к врачу. Сказали бы, что играют внизу под полом, и даже сказалибы, возможно, что именно играют. Но я не обратил бы внимания на эти слова. Нет,нет! Играют на рояле у меня на столе, здесь происходит тихий перезвон клавишей.Но этого мало. Когда затихает дом и внизу ровно ни на чем не играют, я слышу,как сквозь вьюгу прорывается и тоскливая и злобная гармоника, а к гармоникеприсоединяются и сердитые и печальные голоса и ноют, ноют. О нет, это не подполом! Зачем же гаснет комнатка, зачем на страницах наступает зимняя ночь надДнепром, зачем выступают лошадиные морды, а над ними лица людей в папахах. Ивижу я острые шашки, и слышу я душу терзающий свист.Вон бежит, задыхаясь, человечек. Сквозь табачный дым я слежу за ним, я напрягаюзрение и вижу: сверкнуло сзади человека, выстрел, он, охнув, падает навзничь,как будто острым ножом его спереди ударили в сердце. Он неподвижно лежит, и отголовы растекается черная лужица. А в высоте луна, а вдали цепочкой грустные,красноватые огоньки в селении.Всю жизнь можно было бы играть в эту игру, глядеть в страницу... А как быфиксировать эти фигурки? Так, чтобы они не ушли уже более никуда?И ночью однажды я решил эту волшебную камеру описать. Как же ее описать?А очень просто. Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует. Вот:картинка загорается, картинка расцвечивается. Она мне нравится? Чрезвычайно.Стало быть, я и пишу: картинка первая. Я вижу вечер, горит лампа. Бахромаабажура. Ноты на рояле раскрыты. Играют "Фауста". Вдруг "Фауст" смолкает, ноначинает играть гитара. Кто играет? Вон он выходит из дверей с гитарой в руке.Слышу - напевает. Пишу - напевает.Да это, оказывается, прелестная игра! Не надо ходить на вечеринки, ни в театрходить не нужно.Ночи три я провозился, играя с первой картинкой, и к концу этой ночи я понял,что сочиняю пьесу.В апреле месяце, когда исчез снег со двора, первая картинка была разработана.Герои мои и двигались, и ходили, и говорили.В конце апреля и пришло письмо Ильчина.И теперь, когда уже известна читателю история романа, я могу продолжатьповествование с того момента, когда я встретился с Ильчиным.