Глава 6

                 КАТАСТРОФАДа, эта глава будет, пожалуй, самой короткой. На рассвете я почувствовал, что поспине моей прошел озноб. Потом он повторился. Я скорчился и влез под одеяло сголовой, стало легче, но только на минуту. Вдруг сделалось жарко.Потом опятьхолодно, и до того, что зубы застучали. У меня был термометр. Он показал 38,8.Стало быть, я заболел. Совсем под утро я попытался заснуть и до сих пор помнюэто утро. Только что закрою глаза, как ко мне наклоняется лицо в очках и бубнит:"Возьми", а я повторяю только одно: "Нет, не возьму". Василий Петрович не тоснился, не то действительно поместился в моей комнате, причем ужас заключался втом, что он наливал коньяк себе, а пил его я. Париж стал совершенно невыносим.Гранд-Опера, а в ней кто-то показывает кукиш. Сложит, покажет и спрячет опять.Сложит, покажет.- Я хочу сказать правду, - бормотал я, когда день уже разлился за дранойнестираной шторой, - полную правду. Я вчера видел новый мир, и этот мир мне былпротивен. Я в него не пойду. Он - чужой мир. Отвратительный мир! Надо держатьэто в полном секрете, т-сс!Губы мои высохли как-то необыкновенно быстро. Я, неизвестно зачем, положил рядомс собою книжку журнала; с целью читать, надо полагать. Но ничего не прочел.Хотел поставить еще раз термометр, но не поставил. Термометр лежит рядом настуле, а мне за ним почему-то надо идти куда-то. Потом стал совсем забываться.Лицо моего сослуживца из "Пароходства" я помню, а лицо доктора расплылось.Словом, это был грипп. Несколько дней я проплавал в жару, а потом температураупала. Я перестал видеть Шан-Зелизе, и никто не плевал на шляпку, и Париж нерастягивался на сто верст.Мне захотелось есть, и добрая соседка, жена мастера, сварила мне бульон. Я егопил из чашки с отбитой ручкой, пытался читать свое собственное сочинение, ночитал строк по десяти и оставлял это занятие.На двенадцатый примерно день я был здоров. Меня удивило то, что Рудольфи ненавестил меня, хотя я и написал ему записку, чтобы он пришел ко мне.На двенадцатый день я вышел из дому, пошел в "Бюро медицинских банок" и увиделна нем большой замок. Тогда я сел в трамвай и долго ехал, держась за раму отслабости и дыша на замерзшее стекло. Приехал туда, где жил Рудольфи. Позвонил.Не открывают. Еще раз позвонил. Открыл старичок и поглядел на меня сотвращением.- Рудольфи дома?Старичок посмотрел на носки своих ночных туфель и ответил:- Нету его.На мои вопросы - куда он девался, когда будет, и даже на нелепый вопрос, почемузамок висит на "Бюро", стари к как-то мялся, осведомился, кто я таков. Яобъяснил все, даже про роман рассказал. Тогда старичок сказал:- Он уехал в Америку неделю тому назад.Можете убить меня, если я знаю, куда девался Рудольфи и почему.Куда девался журнал, что произошло с "Бюро", какая Америка, как он уехал, незнаю и никогда не узнаю. Кто таков старичок, черт его знает!Под влиянием слабости после гриппа в истощенном моем мозгу мелькнула даже мысль,что не видел ли я во сне все - то есть и самого Рудольфи, и напечатанный роман,и Шан-Зелизе, и Василия Петровича, и ухо, распоротое гвоздем. Но по приездедомой я нашел у себя девять голубых книжек. Был напечатан роман. Был. Вот он.Из напечатавшихся в книжке я, к сожалению, не знал никого. Так что ни у кого немог и справиться о Рудольфи.Съездив еще раз в "Бюро", я убедился, что никакого бюро там уже нет, а есть кафесо столиками, покрытыми клеенкой.Нет, вы объясните мне, куда девались несколько сот книжек? Где они?Такого загадочного случая, как с этим романом и Рудольфи, никогда в моей жизнине было.