Глава 5

НЕОБЫКНОВЕННЫЕ СОБЫТИЯУкрасть не трудно. На место положить - вот в чем штука. Имея в кармане браунингв кобуре, я приехал к моему другу.Сердце мое екнуло, когда еще сквозь дверь я услыхал его крики:- Мамаша!А еще кто?..Глухо слышался голос старушки, его матери:- Водопроводчик...- Что случилось? - спросил я, снимая пальто.Друг оглянулся и шепнул:- Револьвер сперли сегодня... Вот гады...- Ай-яй-яй, - сказал я.Старушка-мамаша носилась по всей маленькой квартире, ползала по полу в коридоре,заглядывая в какие-то корзины.- Мамаша! Это глупо! Перестаньте по полу елозить!- Сегодня? - спросил я радостно.

(Он ошибся, револьвер пропал вчера, но емупочему-то казалось, что он его вчера ночью еще видел в столе.)- А кто у вас был?- Водопроводчик , - кричал мой друг.- Парфеша! Не входил он в кабинет, - робко говорила мамаша, - прямо к кранупрошел...- Ах, мамаша! Ах, мамаша!- Больше никого не было? А вчера кто был?- И вчера никого не было! Только вы заходили, и больше никого.И друг мой вдруг выпучил на меня глаза.- Позвольте, - сказал я с достоинством.- Ах! И до чего же вы обидчивые, эти интеллигенты! - вскричал друг. - Не думаюже я, что это вы сперли.И тут же понесся смотреть, к какому крану проходил водопроводчик.При этом мамашаизображала водопроводчика и даже подражала его интонациям.- Вот так вошел, - говорила старушка, - сказал "здравствуйте"... шапку повесил -и пошел...- Куда пошел?..Старушка пошла, подражая водопроводчику, в кухню, друг мой устремился за нею, ясделал одно ложное движение, якобы за ними, тотчас свернул в кабинет, положилбраунинг не в левый, а в правый ящик стола и отправился в кухню.- Где вы его держите? - спрашивал я участливо в кабинете.Друг открыл левый ящик и показал пустое место.- Не понимаю, - сказал я, пожимая плечами, - действительно, загадочная история,- да, ясно, что украли.Мой друг окончательно расстроился.- А все-таки я думаю, что его не украли, - сказал я через некоторое время, -ведь если никого не было, кто же может его украсть?Друг сорвался с места и осмотрел карманы в старой шинели в передней. Там ничегоне нашлось.- По-видимому, украли, - сказал я задумчиво, - придется в милицию заявлять.Друг что-то простонал.- Куда-нибудь в другое место вы не могли его засунуть?- Я его всегда кладу в одно и то же место! - нервничая, воскликнул мой приятельи в доказательство открыл средний ящик стола. Потом что-то пошептал губами,открыл левый и даже руку в него засунул, потом под ним нижний, а затем уже спроклятием открыл правый.- Вот штука! - хрипел он, глядя на меня. - Вот штука... Мамаша! Нашелся!Он был необыкновенно счастлив в этот день и оставил меня обедать.Ликвидировав висевший на моей совести вопрос с револьвером, я сделал шаг,который можно назвать рискованным, - бросил службу в "Вестнике пароходства".Я переходил в другой мир, бывал у Рудольфи и стал встречать писателей, изкоторых некоторые имели уже крупную известность. Но все это теперь как-тосмылось в моей памяти, не оставив ничего, кроме скуки, в ней, все это я позабыл.И лишь не могу забыть одной вещи: это знакомства моего с издателем Рудольфи -Макаром Рвацким.Дело в том, что у Рудольфи было все: и ум, и сметка, и даже некоторая эрудиция,у него только одного не было - денег. А между тем азартная любовь Рудольфи ксвоему делу толкала его на то, чтобы во что бы то ни стало издавать толстыйжурнал. Без этого он умер бы, я полагаю.В силу этой причины я однажды оказался в странном помещении на одном избульваров Москвы. Здесь помещался издатель Рвацкий, как пояснил мне Рудольфи.Поразило меня то, что вывеска на входе в помещение возвещала, что здесь - "Бюрофотографических принадлежностей".Еще страннее было то, что никаких фотографических принадлежностей, заисключением нескольких отрезов ситцу и сукна, в газетную бумагу завернутых, небыло в помещении.Все оно кишело людьми. Все они были в пальто, в шляпах, оживленно разговаривалимежду собою. Я услыхал мельком два слова - "проволока" и "банки", страшноудивился, но и меня встретили удивленными взорами. Я сказал, что я к Рвацкому поделу. Меня немедленно и очень почтительно проводили за фанерную перегородку, гдеудивление мое возросло до наивысшей степени.На письменном столе, за которым помещался Рвацкий, стояли нагроможденные одна надругую коробки с кильками.Но сам Рвацкий не понравился мне еще более, нежели кильки в его издательстве.Рвацкий был человеком сухим, худым, маленького роста, одетым для моего глаза,привыкшего к блузам в "Пароходстве", крайне странно. На нем была визитка,полосатые брюки, он был при грязном крахмальном воротничке, а воротничок призеленом галстуке, а в галстуке этом была рубиновая булавка.Рвацкий меня изумил, а я Рвацкого испугал или, вернее, расстроил, когда яобъяснил, что пришел подписать договор с ним на печатание моего романа виздаваемом им журнале. Но тем не менее он быстро пришел в себя, взял принесенныемною два экземпляра договора, вынул самопишущее перо, подписал, не читая почти,оба и подпихнул мне оба экземпляра вместе с самопишущим пером. Я уже вооружилсяпоследним, как вдруг глянул на коробки с надписью "Килька отборная астраханская"и сетью, возле который был рыболов с засученными штанами, и какая-то щемящаямысль вторглась в меня.- Деньги мне уплатят сейчас же, как написано в договоре? - спросил я.Рвацкий превратился весь в улыбку сладости, вежливости.Он кашлянул и сказал:- Через две недели ровно, сейчас маленькая заминка...Я положил перо.- Или через неделю, - поспешно сказал Рвацкий, - почему же вы не подписываете?- Так мы уже тогда заодно и подпишем договор, - сказал я, - когда заминкауляжется.Рвацкий горько улыбнулся, качая головой.- Вы мне не доверяете? - спросил он.- Помилуйте!- Наконец, в среду! - сказал Рвацкий. - Если вы имеете нужду в деньгах.- К сожалению, не могу.- Важно подписать договор, - рассудительно сказал Рвацкий, - а деньги даже вовторник можно.- К сожалению, не могу. - И тут я отодвинул договоры и застегнул пуговицу.- Одну минуточку, ах, какой вы! - воскликнул Рвацкий. - А говорят еще, чтописатели непрактичный народ.И тут вдруг тоска изобразилась на его бледном лице, он встревоженно оглянулся,но вбежал какой-то молодой человек и подал Рвацкому картонный билетик,завернутый в белую бумажку. "Это билет с плацкартой, - подумал я, - он куда-тоедет..."Краска проступила на щеках издателя, глаза его сверкнули, чего я никак непредполагал, что это может быть.Говоря коротко, Рвацкий выдал мне ту сумму, которая была указана в договоре, ана остальные суммы написал мне векселя. Я в первый и в последний раз в жизнидержал в руках векселя, выданные мне. (За вексельною бумагою куда-то бегали,причем я дожидался, сидя на каких-то ящиках, распространявших сильнейший запахсапожной кожи.) Мне очень польстило, что у меня векселя.Дальше размыло в памяти месяца два. Помню только, что я у Рудольфи возмущалсятем, что он послал меня к такому, как Рвацкий, что не может быть издатель смутными глазами и рубиновой булавкой. Помню также, как екнуло мое сердце, когдаРудольфи сказал: "А покажите-ка векселя", - и как оно стало на место, когда онсказал сквозь зубы: "Все в порядке". Кроме того, никогда не забуду, как яприехал получать по первому из этих векселей. Началось с того, что вывеска "Бюрофотографических принадлежностей" оказалась несуществующей и была замененавывескою "Бюро медицинских банок".Я вошел и сказал:- Мне нужно видеть Макара Борисовича Рвацкого.Отлично помню, как подогнулись мои ноги, когда мне ответили, что М. Б.Рвацкий... за границей.Ах, сердце, мое сердце!.. Но, впрочем, теперь это неважно. Кратко опять-таки: зафанерной перегородкою был брат Рвацкого. (Рвацкий уехал за границу через десятьминут после подписания договора со мною - помните плацкарту?) Полнаяпротивоположность по внешности своему, брату, Алоизий Рвацкий, атлетическисложенный человек с тяжкими глазами, по векселю уплатил.По второму через месяц я, проклиная жизнь, получил уже в каком-то официальномучреждении, куда векселя идут в протест (нотариальная контора, что ли, или банк,где были окошечки с сетками).К третьему векселю я поумнел, пришел к второму Рвацкому за две недели до срока исказал, что устал.Мрачный брат Рвацкого впервые обратил на меня свои глаза и буркнул:- Понимаю. А зачем вам ждать сроков? Можете и сейчас получить.Вместо восьмисот рублей я получил четыреста и с великим облегчением отдалРвацкому две продолговатые бумажки.Ах, Рудольфи, Рудольфи! Спасибо вам и за Макара и за Алоизия. Впрочем, не будемзабегать вперед, дальше будет еще хуже.Впрочем, пальто я себе купил.И наконец настал день, когда в мороз лютый я пришел в это же самое помещение.Это был вечер. Стосвечовая лампочка резала глаза нестерпимо. Под лампочкой зафанерной перегородкой не было никого из Рвацких (нужно ли говорить, что и второйуехал). Под этой лампочкой сидел в пальто Рудольфи, а перед ним на столе, и наполу, и под столом лежали серо-голубые книжки только что отпечатанного номеражурнала. О, миг! Теперь-то мне это смешно, но тогда я был моложе.У Рудольфи сияли глаза. Дело свое, надо сказать, он любил. Он был настоящийредактор.Существуют такие молодые люди, и вы их, конечно, встречали в Москве. Эти молодыелюди бывают в редакциях журналов в момент выхода номера, но они не писатели. Онивидны бывают на всех генеральных репетициях, во всех театрах, хотя они и неактеры, они бывают на выставках художников, но сами не пишут. Оперных примадоннони называют не по фамилиям, а по имени и отчеству, по имени же и отчествуназывают лиц, занимающих ответственные должности, хотя с ними лично и незнакомы. В Большом театре на премьере они, протискиваясь между седьмым и восьмымрядами, машут приветливо ручкой кому-то в бельэтаже, в "Метрополе" они сидят застоликом у самого фонтана, и разноцветные лампочки освещают их штаны сраструбами.Один из них сидел перед Рудольфи.- Ну-с, как же вам понравилась очередная книжка? - спрашивал Рудольфи у молодогочеловека.- Илья Иваныч! - прочувственно воскликнул молодой человек, вертя в руках книжку,- очаровательная книжка, но, Илья Иваныч, позвольте вам сказать со всеюоткровенностью, мы, ваши читатели, не понимаем, как вы с вашим вкусом моглипоместить эту вещь Максудова."Вот так номер"! - подумал я, холодея.Но Рудольфи заговорщически подмигнул мне и спросил:- А что такое?- Помилуйте! - восклицал молодой человек. - Ведь, во-первых... вы позволите мнебыть откровенным, Илья Иванович?- Пожалуйста, пожалуйста, - сказал, сияя, Рудольфи.- Во-первых, это элементарно неграмотно... Я берусь вам подчеркнуть двадцатьмест, где просто грубые синтаксические ошибки."Надо будет перечитать сейчас же", - подумал я, замирая.- Ну, а стиль! - кричал молодой человек. - Боже мой, какой ужасный стиль! Крометого, все это эклектично, подражательно, беззубо как-то. Дешевая философия,скольжение по поверхности... Плохо, плоско, Илья Иванович! Кроме того, онподражает...- Кому? - спросил Рудольфи.- Аверченко! - вскричал молодой человек, вертя и поворачивая книжку и пальцемраздирая слипшиеся страницы, - самому обыкновенному Аверченко! Да вот я вампокажу.- Тут молодой человек начал рыться в книжке, причем я, как гусь, вытянувшею, следил за его руками. Но он, к сожалению, не нашел того, что искал."Найду дома", - думал я.- Найду дома, - посулил молодой человек, - книжка испорчена, ей-богу, ИльяИванович. Он же просто неграмотен! Кто он такой? Где он учился?- Он говорит, что кончил церковноприходскую школу, - сверкая глазами, ответилРудольфи, - а впрочем, спросите у него сами. Прошу вас, познакомьтесь. Зеленаягниловатая плесень выступила на щеках молодого человека, а глаза его наполнилисьнепередаваемым ужасом.Я раскланялся с молодым человеком, он оскалил зубы, страдание исказило егоприятные черты. Он охнул и выхватил из кармана носовой платок, и тут я увидел,что по щеке у него побежала кровь. Я остолбенел.- Что с вами? - вскричал Рудольфи.- Гвоздь, - ответил молодой человек.- Ну, я пошел, - сказал я суконным языком, стараясь не глядеть на молодогочеловека.- Возьмите книги.Я взял пачку авторских экземпляров, пожал руку Рудольфи, откланялся молодомучеловеку, причем тот, не переставая прижимать платок к щеке, уронил на полкнижку и палку, задом тронулся к выходу, ударился локтем об стол и вышел.Снег шел крупный, елочный снег.Не стоит описывать, как я просидел всю ночь над книгой, перечитывая роман вразных местах. Достойно внимания, что временами роман нравился, а затем тотчасже казался отвратительным. К утру я был от него в ужасе.События следующего дня мне памятны. Утром у меня был удачно обокраденный друг,которому я подарил один экземпляр романа, а вечером я отправился на вечеринку,организованную группой писателей по поводу важнейшего события - благополучногоприбытия из-за границы знаменитого литератора Измаила АлександровичаБондаревского. Торжество умножалось и тем, что одновременно чествоватьпредполагалось и другого знаменитого литератора - Егора Агап>енова, вернувшегосяиз своей поездки в Китай.И одевался, и шел я на вечер в великом возбуждении. Как-никак это был тот новыйдля меня мир, в который я стремился. Этот мир должен был открыться передо мною,и притом с самой наилучшей стороны - на вечеринке должны были быть первейшиепредставители литературы, весь ее цвет.И точно, когда я вошел в квартиру, я испытал радостный подъем.Первым, кто бросился мне в глаза, был тот самый вчерашний молодой человек,пропоровший себе ухо гвоздем. Я узнал его, несмотря на то, что он был весьзабинтован свежими марлевыми бинтами. Мне он обрадовался, как родному, и долгожал руки, присовокупляя, что всю ночь читал он мой роман, причем он ему началнравиться.- Я тоже, - сказал я ему, - читал всю ночь, но он мне перестал нравиться.Мы тепло разговорились, при этом молодой человек сообщил мне, что будет заливнаяосетрина, вообще был весел и возбужден.Я оглянулся - новый мир впускал меня к себе, и этот мир мне понравился. Квартирабыла громадная, стол был накрыт на двадцать пять примерно кувертов; хрустальиграл огнями; даже в черной икре сверкали искры; зеленые свежие огурцы порождалиглуповато-веселые мысли о каких-то пикниках, почему-то о славе и прочем. Тут жеменя познакомили с известнейшим автором Лесосековым и с Тунским - новеллистом.Дам было мало, но все же были.Ликоспастов был тише воды, ниже травы, и тут же как-то я ощутил, что, пожалуй,он будет рангом пониже прочих, что с начинающим даже русокудрым Лесосековым егоуже сравнивать нельзя, не говоря уже, конечно, об Агап>енове или ИзмаилеАлександровиче.Ликоспастов пробрался ко мне, мы поздоровались.- Ну, что ж, - вздохнув почему-то, сказал Ликоспастов, - поздравляю.Ликоспастов пробрался ко мне, мы поздоровались.- Ну, что ж, - вздохнув почему-то, сказал Ликоспастов, - поздравляю. Поздравляюот души. И прямо тебе скажу - ловок ты, брат. Руку бы дал на отсечение, чтороман твой напечатать нельзя, просто невозможно. Как ты Рудольфи обработал, умане приложу. Но предсказываю тебе, что ты далеко пойдешь! А поглядеть на тебя -тихоня... Но в тихом...Тут поздравления Ликоспастова были прерваны громкими звонками с парадного, иисполнявший обязанности хозяина критик Конкин (дело происходило в его квартире)вскричал: "Он!"И верно: это оказался Измаил Александрович. В передней послышался звучный голос,потом звуки лобызаний, и в столовую вошел маленького роста гражданин вцеллулоидовом воротнике, в куртке. Человек был сконфужен, тих, вежлив и в рукахдержал, почему-то не оставив ее в передней, фуражку с бархатным околышем ипыльным круглым следом от гражданской кокарды."Позвольте, тут какая-то путаница..." - подумал я, до того не вязался видвошедшего человека с здоровым хохотом и словом "расстегаи", которое донеслось изпередней. Путаница, оказалось, и была. Следом за вошедшим, нежно обнимая заталию, Конкин вовлек в столовую высокого и плотного красавца со светлой вьющейсяи холеной бородой, в расчесанных кудрях.Присутствовавший здесь беллетрист Фиалков, о котором мне Рудольфи шепнул, что оншибко идет в гору, был одет прекрасно (вообще все были одеты хорошо), но костюмФиалкова и сравнивать нельзя было с одеждой Измаила Александровича. Добротнейшейматерии и сшитый первоклассным парижским портным коричневый костюм облекалстройную, но несколько полноватую фигуру Измаила Александровича. Бельекрахмальное, лакированные туфли, аметистовые запонки. Чист, бел, свеж, весел,прост был Измаил Александрович. Зубы его сверкнули, и он крикнул, окинув взоромпиршественный стол:- Га! Черти!И тут порхнул и смешок и аплодисмент и послышались поцелуи. Кой с кем ИзмаилАлександрович здоровался за руку, кой с кем целовался накрест, перед кой-кемшутливо отворачивался, закрывая лицо белою ладонью, как будто слеп от солнца, ипри этом фыркал.Меня, вероятно принимая за кого-то другого, расцеловал трижды, причем от ИзмаилаАлександровича запахло коньяком, одеколоном и сигарой.- Баклажанов! - вскричал Измаил Александрович, указывая на первого вошедшего. -Рекомендую. Баклажанов, друг мой.Баклажанов улыбнулся мученической улыбкой и, от смущения в чужом, большомобществе, надел свою фуражку на шоколадную статую девицы, державшей в рукахэлектрическую лампочку.- Я его с собой притащил! - продолжал Измаил Александрович. - Нечего ему домасидеть. Рекомендую - чудный малый и величайший эрудит. И, вспомните мое слово,всех нас он за пояс заткнет не позже чем через год! Зачем же ты, черт, на неефуражку надел? Баклажанов?Баклажанов сгорел со стыда и ткнулся было здороваться, но у него ничего невышло, потому что вскипел водоворот усаживаний, и уж между размещающимисяпотекла вспухшая лакированная кулебяка.Пир пошел как-то сразу дружно, весело, бодро.- Расстегаи подвели! - слышал я голос Измаила Александровича. - Зачем же мы стобою, Баклажанов, расстегаи ели? Звон хрусталя ласкал слух, показалось, что влюстре прибавили свету. Все взоры после третьей рюмки обратились к ИзмаилуАлександровичу. Послышались просьбы: "Про Париж! Про Париж!"- Ну, были, например, на автомобильной выставке, - рассказывал ИзмаилАлександрович, - открытие, все честь по чести, министр, журналисты, речи...между журналистов стоит этот жулик, Кондюков Сашка... Ну, француз, конечно, речьговорит. на скорую руку спичишко. Шампанское, натурально. Только смотрю -Кондюков надувает щеки, и не успели мы мигнуть, как его вырвало! Дамы тут,министр! А он, сукин сын!.. И что ему померещилось, до сих пор не могу понять!Скандалище колоссальный. Министр, конечно, делает вид, что ничего не замечает,но как тут не заметишь... Фрак, шапокляк, штаны тысячу франков стоят. Всевдребезги... Ну, вывели его, напоили водой, увезли...- Еще! Еще! - кричали за столом.В это время уже горничная в белом фартуке обносила осетриной. Звенело сильней,уже слышались голоса. Но мне мучительно хотелось знать про Париж, и я в звоне,стуке и восклицаниях ухом ловил рассказы Измаила Александровича.- Баклажанов! Почему ты не ешь?..- Дальше! Просим! - кричал молодой человек, аплодируя...- Дальше что было?- Ну, а дальше сталкиваются оба эти мошенника на Шан-Зелизе, нос к носу...Табло! И не успел он оглянуться, как этот прохвост Катькин возьми и плюнь емупрямо в рыло!..- Ай-яй-яй!- Да-с... Баклажанов! Не спи ты, черт этакий!.. Нуте-с, и от волнения, онневрастеник ж-жуткий, промахнись, и попал даме, совершенно неизвестной даме,прямо на шляпку...- На Шан-Зелизе?!- Подумаешь! Там это просто! А у ней одна шляпка три тысячи франков! Ну конечно,господин какой-то его палкой по роже... Скандалище жуткий!Тут хлопнуло в углу, и желтое абрау засветилось передо мною в узком бокале...Помнится, пили за здоровье Измаила Александровича.И опять я слушал про Париж. - Он, не смущаясь, говорит ему: "Сколько?" А тот...ж-жулик! (Измаил Александрович даже зажмурился.) "Восемь, говорит, тысяч!" А тотему в ответ: "Получите!" И вынимает руку и тут же показывает ему шиш!- В Гранд-Опера?!- Подумаешь! Плевал он на Гранд-Опера! Тут двое министров во втором ряду.- Ну, а тот? Тот-то что? - хохоча, спрашивал кто-то.- По матери, конечно!- Батюшки!- Ну, вывели обоих, там это просто...Пир пошел шире. Уже плыл над столом, наслаивался дым. Уже под ногой я ощутилчто-то мягкое и скользкое и, наклонившись, увидел, что это кусок лососины, и какон попал под ноги - неизвестно. Хохот заглушал слова Измаила Александровича, ипоразительные дальнейшие парижские рассказы мне остались неизвестными.Я не успел как следует задуматься над странностями заграничной жизни, как звоноквозвестил прибытие Егора Агапенова. Тут уж было сумбурновато. Из соседнейкомнаты слышалось пианино, тихо кто-то наигрывал фокстрот, и я видел, кактоптался мой молодой человек, держа, прижав к себе, даму.Егор Агапенов вошел бодро, вошел размашисто, и следом за ним вошел китаец,маленький, сухой, желтоватый, в очках с черным ободком. За китайцем дама вжелтом платье и крепкий бородатый мужчина по имени Василий Петрович.- Измашь тут? - воскликнул Егор и устремился к Измаилу Александровичу.Тот затрясся от радостного смеха, воскликнул:- Га! Егор! - и погрузил свою бороду в плечо Агап>енова. Китаец ласково улыбалсявсем, но никакого звука не произносил, как и в дальнейшем не произнес.- Познакомьтесь с моим другом китайцем! - кричал Егор, отцеловавшись с ИзмаиломАлександровичем.Но дальше стало шумно, путано. Помнится, танцевали в комнате на ковре, отчегобыло неудобно. Кофе в чашке стояло на письменном столе. Василий Петрович пилконьяк. Видел я спящего Баклажанова в кресле. Накурено было крепко. И как-топочувствовалось, что пора, собственно, и отправиться домой.И совершенно неожиданно у меня произошел разговор с Агапеновым. Я заметил, что,как только дело пошло к трем часам ночи, он стал проявлять признаки какого-тобеспокойства.И кое с кем начинал о чем-то заговаривать, причем, сколько японимаю, в тумане и дыму получал твердые отказы. Я, погрузившись в кресло уписьменного стола, пил кофе, не понимая, почему мне щемило душу и почему Парижвдруг представился каким-то скучным, так что даже и побывать в нем вдругперестало хотеться.И тут надо мною склонилось широкое лицо с круглейшими очками. Это был Агапенов.

- Максудов? - спросил он.- Да.- Слышал, слышал, - сказал Агапенов. - Рудольфи говорил. Вы, говорят, романнапечатали?- Да.- Здоровый роман, говорят. Ух, Максудов! - вдруг зашептал Агапенов, подмигивая,- обратите внимание на этот персонаж... Видите?- Это - с бородой?- Он, он, деверь мой.- Писатель? - спросил я, изучая Василия Петровича, который, улыбаясьтревожно-ласковой улыбкой, пил коньяк.- Нет! Кооператор из Тетюшей... Максудов, не теряйте времени, - шепталАгапенов, - жалеть будете. Такой тип поразительный! Вам в ваших работах оннеобходим. Вы из него в одну ночь можете настричь десяток рассказов и каждыйвыгодно продадите. Ихтиозавр, бронзовый век! Истории рассказывает потрясающе! Выпредставляете, чего он там в своих Тетюшах насмотрелся. Ловите его, а то другиеперехватят и изгадят.Василий Петрович, почувствовав, что речь идет о нем, улыбнулся еще тревожнее ивыпил.- Да самое лучше... Идея! - хрипел Агапенов. - Я вас сейчас познакомлю... Выхолостой? - тревожно спросил Агапенов.- Холостой... - сказал я, выпучив глаза на Агапенова.Радость выразилась на лице Агапенова.- Чудесно! Вы познакомитесь, и ведите вы его к себе ночевать! Идея! У вас диванкакой-нибудь есть? На диване он заснет, ничего ему не сделается. А через два дняон уедет.Вследствие ошеломления я не нашелся ничего ответить, кроме одного:- У меня один диван...- Широкий? - спросил тревожно Агапенов.Но тут я уже немного пришел в себя. И очень вовремя, потому что Василий Петровичуж начал ерзать с явной готовностью познакомиться, а Агапенов начал меня тянутьза руку.- Простите, - сказал я, - к сожалению, ни в каком случае не могу его взять. Яживу в проходной комнате в чужой квартире, а за ширмой спят дети хозяйки (яхотел добавить еще, что у них скарлатина, потом решил, что это лишнеенагромождение лжи, и все-таки добавил)... и у них скарталина.- Василий! - вскричал Агапенов, - у тебя была скарлатина?Сколько раз в жизни мне приходилось слышать слово "интеллигент" по своемуадресу. Не спорю, я, может быть, и заслужил это печальное название. Но тут я всеже собрал силы и, не успел Василий Петрович с молящей улыбкой ответить: "Бы..."- как я твердо сказал Агапенову:- Категорически отказываюсь взять его. Не могу.- Как-нибудь, - тихо шепнул Агапенов, - а?- Не могу.Агапенов повесил голову, пожевал губами.- Но, позвольте, он же к вам приехал? Где же он остановился?- Да у меня и остановился, черт его возьми, - сказал тоскливо Агапенов.- Ну, и...- Да теща ко мне с сестрой приехала сегодня, поймите, милый человек, а туткитаец еще... И носит их черт, - внезапно добавил Агапенов, - этих деверей.Сидел бы в Тетюшах...И тут Агапенов ушел от меня.Смутная тревога овладела мною почему-то, и, не прощаясь ни с кем, кроме Конкина,я покинул квартиру.