Глава 3

         МОЕ САМОУБИЙСТВО- Да, это ужасно, - говорил я сам себе в своей комнате, - все ужасно. И этотсалат, и нянька, и пожилой литератор, и незабвенное "пойми", вообще вся мояжизнь. За окнами ныл осенний ветер, оторвавшийся железный лист громыхал, постеклам полз полосами дождь. После вечера с нянькой и гитарой много случилосьсобытий, но таких противных, что и писать о них не хочется. Прежде всего ябросился проверять роман с той точки зрения, что, мол, пропустят его или непропустят. И ясно стало, что его не пропустят. Пожилой был совершенно прав. Обэтом, как мне казалось, кричала каждая строчка романа.Проверив роман ,я последние деньги истратил на переписку двух отрывков и отнесих в редакцию одного толстого журнала. Через две недели я получил отрывкиобратно. В углу рукописей было написано: "Не подходит". Отрезав ножницами дляногтей эту резолюцию, я отнес эти же отрывки в другой толстый журнал и получилчерез две недели их обратно с такою же надписью: "Не подходит".После этого у меня умерла кошка. Она перестала есть, забилась в угол и мяукала,доводя меня до исступления. Три дня это продолжалось. На четвертый я застал еенеподвижной в углу на боку.Я взял у дворника лопату и зарыл ее на пустыре за нашим домом. Я остался всовершенном одиночестве на земле, но, признаюсь, в глубине души обрадовался.Какой обузой для меня являлся несчастный зверь.А потом пошли осенние дожди, у меня опять заболело плечо и левая нога в колене.Но самое худшее было не это, а то, что роман был плох. Если же он был плох, тоэто означало, что жизни моей приходит конец.Всю жизнь служить в "Пароходстве"? Да вы смеетесь!Всякую ночь я лежал, тараща глаза в тьму кромешную, и повторял - "это ужасно".Если бы меня спросили - что вы помните о времени работы в "Пароходстве"? - я счистой совестью ответил бы - ничего.Калоши грязные у вешалки, чья-то мокрая шапка с длиннейшими ушами на вешалке - иэто все.- Это ужасно! - повторил я, слушая, как гудит ночное молчание в ушах.Бессонница дала себя знать недели черед две.Я поехал в трамвае на Самотечную-Садовую, где проживал в одном из домов, номеркоторого я сохраню, конечно, в строжайшей тайне, некий человек, имевший право породу своих занятий на ношение оружия.При каких условиях мы познакомились, неважно.Войдя в квартиру, я застал моего приятеля лежащим на диване. Пока он разогревалчай на примусе в кухне, я открыл левый ящик письменного его стола и выкралоттуда браунинг, потом напился чаю и уехал к себе.Было около девяти часов вечера. Я приехал домой. Все было как всегда. Из кухнипахло жареной бараниной, в коридоре стоял вечный, хорошо известный мне туман, внем тускло горела под потолком лампочка. Я вошел к себе. Свет брызнул сверху, итотчас же комната погрузилась в тьму. Перегорела лампочка.- Все одно к одному, и все совершенно правильно, - сказал я сурово.Я зажег керосинку на полу в углу. На листе бумаги написал: "Сим сообщаю, чтобраунинг # (забыл номер), скажем, такой-то, я украл у Парфена Ивановича (написалфамилию, # дома, улицу, все, как полагается)". Подписался, лег на полу укеросинки. Смертельный ужас охватил меня. Умирать страшно. Тогда я представилсебе наш коридор, баранину и бабку Пелагею, пожилого и "Пароходство", повеселилсебя мыслью о том, как с грохотом будут ломать дверь в мою комнату и т. д.Я приложил дуло к виску, неверным пальцем нашарил собачку. В это же время снизупослышались очень знакомые мне звуки, сипло заиграл оркестр, и тенор вграммофоне запел:Но мне бог возвратит ли все?!"Батюшки, "Фауст"! - подумал я. - Ну, уж это, действительно, вовремя. Онакоподожду выхода Мефистофеля. В последний раз. Больше никогда не услышу".Оркестр то пропадал под полом, то появлялся, но тенор кричал все громче:Проклинаю я жизнь, веру и все науки!"Сейчас, сейчас, - думал я, - но как быстро он поет..."Тенор крикнул отчаянно, затем грохнул оркестр.Дрожащий палец лег на собачку, и в это мгновение грохот оглушил меня, сердцекуда-то провалилось, мне показалось, что пламя вылетело из керосинки в потолок,я уронил револьвер.Тут грохот повторился. Снизу донесся тяжелый басовый голос: - Вот и я!Я повернулся к двери.