Глава 2

           ПРИСТУП НЕВРАСТЕНИИДело в том, что, служа в скромной должности читальщика в "Пароходстве", я этусвою должность ненавидел и по ночам, иногда до утренней зари, писал у себя вмансарде роман.Он зародился однажды ночью, когда я проснулся после грустного сна. Мне снилсяродной город, снег, зима, гражданская война... Во сне прошла передо мноюбеззвучная вьюга, а затем появился старенький рояль и возле него люди, которыхнет уже на свете. Во сне меня поразило мое одиночество, мне стало жаль себя.  Ипроснулся я в слезах. Я зажег свет, пыльную лампочку, подвешенную над столом.Она осветила мою бедность - дешевенькую чернильницу, несколько книг, пачкустарых газет. Бок левый болел от пружины, сердце охватывал страх. Япочувствовал, что я умру сейчас за столом, жалкий страх смерти унизил меня дотого, что я простонал, оглянулся тревожно, ища помощи и защиты от смерти. И этупомощь я нашел. Тихо мяукнула кошка, которую я некогда подобрал в воротах. Зверьвстревожился. Через секунду зверь уже сидел на газетах, смотрел на меня круглымиглазами, спрашивал - что случилось?Дымчатый тощий зверь был заинтересован в том, чтобы ничего не случилось. В самомделе, кто же будет кормить эту старую кошку?- Это приступ неврастении, - объяснил я кошке. - Она уже завелась во мне, будетразвиваться и сгложет меня. Но пока еще можно жить.Дом спал. Я глянул в окно. Ни одно в пяти этажах не светилось, я понял, что этоне дом, а многоярусный корабль, который летит под неподвижным черным небом. Меняразвеселила мысль о движении. Я успокоился, успокоилась и кошка, закрыла глаза.Так я начал писать роман. Я описал сонную вьюгу. Постарался изобразить, какпоблескивает под лампой с абажуром бок рояля. Это не вышло у меня. Но я сталупорен.Днем я старался об одном - как можно меньше истратить сил на свою подневольнуюработу. Я делал ее механически, так, чтобы она не задевала головы. При всякомудобном случае я старался уйти со службы под предлогом болезни. Мне, конечно, неверили, и жизнь моя стала неприятной. Но я все терпел и постепенно втянулся.Подобно тому как нетерпеливый юноша ждет часа свидания, я ждал часа ночи.Проклятая квартира успокаивалась в это время. Я садился к столу...Заинтересованная кошка садилась на газеты, но роман ее интересовал чрезвычайно,и она норовила пересесть с газетного листа на лист исписанный. И я брал ее зашиворот и водворял на место.Однажды ночью я поднял голову и удивился. Корабль мой никуда не летел, дом стоялна месте, и было совершенно светло. Лампочка ничего не освещала, была противнойи назойливой. Я потушил ее, и омерзительная комната предстала предо мною врассвете. На асфальтированном дворе воровской беззвучной походкой проходилиразноцветные коты. Каждую букву на листе можно было разглядеть без всякой лампы. - Боже! Это апрель! - воскликнул я, почему-то испугавшись, и крупно написал:"Конец".Конец зиме, конец вьюгам, конец холоду. За зиму я растерял свои немногиезнакомства, обносился очень, заболел ревматизмом и немного одичал. Но брилсяежедневно.Думая обо всем этом, я выпустил кошку во двор, затем вернулся и заснул -впервые, кажется, за всю зиму - сном без сновидений.Роман надо долго править. Нужно перечеркивать многие места, заменять сотни словдругими. Большая, но необходимая работа!Однако мною овладел соблазн, и, выправив первых шесть страниц, я вернулся клюдям. Я созвал гостей. Среди них было двое журналистов из "Пароходства",рабочие, как и я, люди, их жены и двое литераторов. Один - молодой, поражавшийменя тем, что с недосягаемой ловкостью писал рассказы, и другой - пожилой,видавший виды человек, оказавшийся при более близком знакомстве ужасноюсволочью.В один вечер я прочитал примерно четверть моего романа.Жены до того осовели от чтения, что я стал испытывать угрызения совести. Ножурналисты и литераторы оказались людьми прочными. Суждения их были братскиискренни, довольно суровы и, как теперь понимаю, справедливы. - Язык! -вскрикнул литератор (тот, который оказался сволочью), - язык, главное! Языкникуда не годится. Он выпил большую рюмку водки, проглотил сардинку. Я налил ему вторую. Он еевыпил, закусил куском колбасы.- Метафора! - кричал закусивший.- Да, - вежливо подтвердил молодой литератор, - бедноват язык.Журналисты ничего не сказали, но сочувственно кивнули, выпили. Дамы не кивали,не говорили, начисто отказались от купленного специально для них портвейна ивыпили водки.- Да как же ему не быть бедноватым, - вскрикивал пожилой, - метафора не собака,прошу это заметить! Без нее голо! Голо! Голо! Запомните это, старик!Слово "старик" явно относилось ко мне. Я похолодел.Расходясь, условились опять прийти ко мне. И через неделю опять были. Я прочиталвторую половину. Вечер ознаменовался тем, что пожилой литератор выпил со мноюсовершенно неожиданно и против моей воли брудершафт и стал называть меня"Леонтьич".- Язык ни к черту! но занятно. Занятно, чтоб тебя черти разорвали (это меня)! -кричал пожилой, поедая студень, приготовленный Дусей.На третьем вечере появился новый человек. Тоже литератор - с лицом злым имефистофельским, косой на левый глаз, небритый. Сказал, что роман плохой, ноизъявил желание слушать четвертую, и последнюю часть. Была еще какая-торазведенная жена и один с гитарой в футляре. Я почерпнул много полезного длясебя на данном вечере. Скромные мои товарищи из "Пароходства" попривыкли кразросшемуся обществу и высказали и свои мнения.Один сказал, что семнадцатая глава растянута, другой - что характер Васенькиочерчен недостаточно выпукло. И то и другое было справедливо.Четвертое, и последнее, чтение состоялось не у меня, а у молодого литератора,искусно сочиняющего рассказы. Здесь было уже человек двадцать, и познакомился яс бабушкой литератора, очень приятной старухой, которую портило только одно -выражение испуга, почему-то не покидавшего ее весь вечер. Кроме того, виделняньку, спавшую на сундуке.Роман был закончен. И тут разразилась катастрофа. Все слушатели, как один,сказали, что роман мой напечатан быть не может по той причине, что его непропустит цензура.Я впервые услыхал это слово и тут только сообразил, что, сочиняя роман, ни разуне подумал о том, будет ли он пропущен или нет.Начала одна дама (потом я узнал, что она тоже была разведенной женой). Сказалаона так:- Скажите, Максудов, а ваш роман пропустят?- Ни-ни-ни! - воскликнул пожилой литератор, - ни в коем случае! Об "пропустить"не может быть и речи! Просто нет никакой надежды на это. Можешь, старик, неволноваться - не пропустят.- Не пропустят! - хором отозвался короткий конец стола.- Язык... - начал тот, который был братом гитариста, но пожилой его перебил:- К чертям язык! - вскричал он, накладывая себе на тарелку салат. - Не в языкедело. Старик написал плохой, но занятный роман. В тебе, шельмец, естьнаблюдательность. И откуда что берется! Вот уж никак не ожидал, но!..содержание!- М-да, содержание...- Именно содержание, - кричал, беспокоя няньку, пожилой, - ты знаешь, чеготребуется? Не знаешь? Ага! То-то!Он мигал глазом, в то же время выпивал. Затем обнял меня и расцеловал, крича:- В тебе есть что-то несимпатичное, поверь мне! Уж ты мне поверь. Но я тебялюблю. Люблю, хоть тут меня убейте! Лукав он, шельма! С подковыркой человек!..А? Что? Вы обратили внимание на главу четвертую? Что он говорил героине?То-то!..- Во-первых, что это за такие слова, - начал было я, испытывая мучения от егофамильярности.- Ты меня прежде поцелуй, - кричал пожилой литератор, - не хочешь? Вот и видносразу, какой ты товарищ! Нет, брат, не простой ты человек!- Конечно, не простой! - поддержала его вторая разведенная жена. - Ты меня прежде поцелуй, - кричал пожилой литератор, - не хочешь? Вот и видносразу, какой ты товарищ! Нет, брат, не простой ты человек!- Конечно, не простой! - поддержала его вторая разведенная жена.- Во-первых... - начал опять я в злобе, но ровно ничего из этого не вышло.- Ничего не во-первых! - кричал пожилой, - а сидит в тебе достоевщинка! Да-с!Ну, ладно, ты меня не любишь, бог тебя за это простит, я на тебя не обижаюсь. Номы тебя любим все искренне и желаем добра! - Тут он указал на брата гитариста идругого неизвестного мне человека с багровым лицом, который, явившись, извинилсяза опоздание, объяснив, что был в Центральных банях. - И говорю я тебе прямо, -продолжал пожилой, - ибо я привык всем резать правду в глаза, ты, Леонтьич, сэтим романом даже не суйся никуда. Наживешь ты себе неприятности, и придетсянам, твоим друзьям, страдать при мысли о твоих мучениях. Ты мне верь! Я человекбольшого, горького опыта. Знаю жизнь! Ну вот, - крикнул он обиженно и жестомвсех призвал в свидетели, - поглядите, смотрит на меня волчьими глазами. Это вблагодарность за хорошее отношение! Леонтьич! - взвизгнул он так, что нянька зазанавеской встала с сундука, - пойми! Пойми ты, что не так велики ужхудожественные достоинства твоего романа (тут послышался с дивана мягкийгитарный аккорд), чтобы из-за него тебе идти на Голгофу. Пойми!- Ты п-пойми, пойми, пойми! - запел приятным тенором гитарист.- И вот тебе мой сказ, - кричал пожилой, - ежели ты меня сейчас не расцелуешь,встану, уйду, покину дружескую компанию, ибо ты меня обидел!Испытывая невыразимую муку, я расцеловал его. Хор в это время хорошо распелся, имаслено и нежно над голосами выплывал тенор:- Т-ты пойми, пойми...Как кот, я выкрадывался из квартиры, держа под мышкой тяжелую рукопись.Нянька с красными слезящимися глазами, наклонившись, пила воду из-под крана вкухне.Неизвестно почему, я протянул няньке рубль.- Да ну вас, - злобно сказала нянька, отпихивая рубль, - четвертый час ночи!Ведь это же адские мучения.Тут издали прорезал хор знакомый голос:- Где же он? Бежал? Задержать его! Вы видите, товарищи...Но обитая клеенкой дверь уже выпустила меня, и я бежал без оглядки.