ГЛАВА ВТОРАЯ. Первая любовь и законный брак

Известно, как в прежние времена оканчивались подобные положения:отличная девушка в гадком семействе; насильно навязываемый жених пошлыйчеловек, который ей не нравится, который сам по себе был дрянноватымчеловеком, и становился бы чем дальше, тем дряннее, но, насильно держасьподле нее, подчиняется ей и понемногу становится похож на человека таксебе,не хорошего, но и не дурного. Девушка начинала тем, что не пойдет за него;но постепенно привыкала иметь его под своею командою и, убеждаясь, что издвух зол - такого мужа и такого семейства, как ее родное, муж зло меньшее,осчастливливала своего поклонника; сначала было ей гадко, когда онаузнавала, что такое значит осчастливливать без любви; был послушен:стерпится - слюбится, и она обращалась в обыкновенную хорошую даму, то естьженщину, которая сама-то по себе и хороша, но примирилась с пошлостью и,живя на земле, только коптит небо. Так бывало прежде с отличными девушками,так бывало прежде и с отличными юношами, которые все обращались в хорошихлюдей, живущих на земле тоже только затем, чтобы коптить небо. Так бывалопрежде, потому что порядочных людей было слишком мало: такие, видно, былиурожаи на них в прежние времена, что рос "колос от колоса, не слыхать иголоса". А век не проживешь ни одинокою, ни одиноким, не зачахнувши, - вотони и чахли или примирялись с пошлостью. .Но теперь чаще и чаще стали другие случаи: порядочные люди сталивстречаться между собою. Да и как же не случаться этому все чаще и чаще,когда число порядочных людей растет с каждым новым годом? А современем этобудет самым обыкновенным случаем, а еще современем и не будет бывать другихслучаев, потому что все люди будут порядочные люди. Тогда будет оченьхорошо. Верочке и теперь хорошо. Я потому и рассказываю (с ее согласия) еежизнь, что, сколько я знаю, она одна из первых женщин, жизнь которыхустроилась хорошо. Первые случаи имеют исторический интерес. Первая ласточкаочень интересует северных жителей. Случай, с которого стала устраиваться ее жизнь хорошо, был такого рода.Надобно стало готовить в гимназию маленького брата Верочки. Отец сталспрашивать у сослуживцев дешевого учителя. Один из сослуживцев рекомендовалему медицинского студента Лопухова. Раз пять или шесть Лопухов был на своем новом уроке, прежде чем Верочкаи он увидели друг друга. Он сидел с Федею в одном конце квартиры, она вдругом конце, в своей комнате. Но дело подходило к экзаменам в академии; онперенес уроки с утра на вечер, потому что по утрам ему нужно заниматься, икогда пришел вечером, то застал все семейство за чаем. На диване сидели лица знакомые: отец, мать ученика, подле матери, настуле, ученик, а несколько поодаль лицо незнакомое - высокая стройнаядевушка, довольно смуглая, с черными волосами - "густые, хорошие волоса", счерными глазами - "глаза хорошие, даже очень хорошие", с южным типом лица -"как будто из Малороссии; пожалуй, скорее даже кавказский тип; ничего, оченькрасивое лицо, только очень холодное, это уж не по южному; здоровье хорошее:нас, медиков, поубавилось бы, если бы такой был народ! Да, румянец здоровыйи грудь широкая, - не познакомится со стетоскопом. Когда войдет в свет,будет производить эффект. А впрочем, не интересуюсь". И она посмотрела на вошедшего учителя. Студент был уже не юноша,человек среднего роста или несколько повыше среднего, с темными каштановымиволосами, с правильными, даже красивыми чертами лица, с гордым и смелымвидом - "не дурен и, должно быть, добр, только слишком серьезен". Она не прибавила в мыслях: "а впрочем, не интересуюсь", потому что ивопроса не было, станет ли она им интересоваться. Разве Федя не говорил ейстолько, что скучно стало и слушать? - "Он, сестрица, добрый, тольконеразговорчивый. А я ему, сестрица, сказал, что вы у нас красавица, а он,сестрица, сказал: "ну, так что же?", а я, сестрица, сказал: да ведь красавицвсе любят, а он сказал: "все глупые любят", а я сказал: а разве вы их нелюбите? а он сказал: "мне некогда". А я ему, сестрица, сказал: так вы сВерочкою не хотите познакомиться? а он сказал: "у меня и без нее многознакомых". - Это все наболтал Федя вскоре после первого же урока и потомболтал все в том же роде, с разными такими прибавлениями: а я ему, сестрица,нынче сказал, что на вас все смотрят, когда вы где бываете, а он, сестрица,сказал: "ну и прекрасно"; а я ему сказал: а вы на нее не хотите посмотреть?а он сказал: "еще увижу". - Или, потом: а я ему, сестрица, сказал, какие увас ручки маленькие, а он, сестрица, сказал: "вам болтать хочется, так развене о чем другом, полюбопытнее". И учитель узнал от Феди все, что требовалось узнать о сестрице; оностанавливал Федю от болтовни о семейных делах, да как вы помешаетедевятилетнему ребенку выболтать вам все, если не запугаете его? на пятомслове вы успеваете перервать его, но уж поздно, - ведь дети начинают безприступа, прямо с сущности дела; и в перемежку с другими объяснениями всякихдругих семейных дел учитель слышал такие начала речей: "А у сестрицыжених-то богатый! А маменька говорит: жених-то глупый!" "А уж маменька какза женихом-то ухаживает!" "А маменька говорит: сестрица ловко женихапоймала!" "А маменька говорит: я хитра, а Верочка хитрее меня!" "А маменькаговорит: мы женихову-то мать из дому выгоним", и так дальше. Натурально, что, при таких сведениях друг о друге, молодые люди имелимало охоты знакомиться. Впрочем, мы знаем пока только, что это былонатурально со стороны Верочки: она не стояла на той степени развития, чтобыстараться "побеждать дикарей" и "сделать этого медведя ручным", - да и не дотого ей было: она рада была, что ее оставляют в покое; она была разбитый,измученный человек, которому как-то посчастливилось прилечь так, чтосломанная рука затихла, и боль в боку не слышна, и который боитсяпошевельнуться, чтоб не возобновилась прежняя ломота во всех суставах. Кудауж ей пускаться в новые знакомства, да еще с молодыми людьми? Да, Верочка так; ну, а он? Дикарь он, судя по словам Феди, и голова егонабита книгами да анатомическими препаратами, составляющими самую милуюприятность, самую сладостнейшую пищу души для хорошего медицинскогостудента. Или Федя наврал на него?

II

Нет, Федя не наврал на него; Лопухов, точно, был такой студент, укоторого голова набита книгами, - какими, это мы увидим из библиографическихисследований Марьи Алексевны, - и анатомическими препаратами: не набившиголову препаратами, нельзя быть профессором, а Лопухов рассчитывал на это.Но так как мы видим, что из сведений, сообщенных Федею о Верочке, Лопухов неслишком-то хорошо узнал ее, следовательно и сведения, которые сообщены Федеюоб учителе, надобно пополнить, чтобы хорошо узнать Лопухова. По денежным своим делам Лопухов принадлежал к тому очень маломуменьшинству медицинских вольнослушающих, то есть не живущих на казенномсодержании, студентов, которое не голодает и не холодает. Как и чем живетогромное большинство их - это богу, конечно, известно, а людям непостижимо.Но наш рассказ не хочет заниматься людьми, нуждающимися в съестномпродовольствии; потому он упомянет лишь в двух-трех словах о времени, когдаЛопухов находился в таком неприличном состоянии. Да и находился-то он в нем недолго, - года три, даже меньше. Домедицинской академии питался он в изобилии. Отец его, рязанский мещанин,жил, по мещанскому званию, достаточно, то есть его семейство имело щи смясом не по одним воскресеньям, и даже пило чай каждый день. Содержать сынав гимназии он кое-как мог; впрочем, с 15 лет сын сам облегчал это кое-какимиуроками. Для содержания сына в Петербурге ресурсы отца былинеудовлетворительны; впрочем, в первые два года Лопухов получал из домурублей по 35 в год, да еще почти столько же доставал перепискою бумаг повольному найму в одном из кварталов Выборгской части, - только вот в это-товремя он и нуждался. Да и то был сам виноват: его, было, приняли на казенноесодержание, но он завел какую-то ссору и должен был удалиться на подножныйкорм. Когда он был в третьем курсе, дела его стали поправляться: помощникквартального надзирателя предложил ему уроки, потом стали находиться другиеуроки, и вот уже два года перестал нуждаться и больше года жил на однойквартире, но не в одной, а в двух разных комнатах, - значит, не бедно, - сдругим таким же счастливцем Кирсановым. Они были величайшие друзья. Оба ранопривыкли пробивать себе дорогу своей грудью, не имея никакой поддержки; да ивообще, между ними было много сходства, так что, если бы их встречать толькопорознь, то оба они казались бы людьми одного характера. А когда вы виделиих вместе, то замечали, что хоть оба они люди очень солидные и оченьоткрытые, но Лопухов несколько сдержаннее, его товарищ - несколькоэкспансивнее. Мы теперь видим только Лопухова, Кирсанов явится гораздопозднее, а врознь от Кирсанова о Лопухове можно заметить только то, чтонадобно было бы повторять и о Кирсанове. Например, Лопухов больше всего былтеперь занят тем, как устроить свою жизнь по окончании курса, до которогоосталось ему лишь несколько месяцев, как и Кирсанову, а план будущности былу них обоих одинаковый. Лопухов положительно знал, что будет ординатором (врачом) в одном изпетербургских военных гошпиталей - это считается большим счастьем - и скорополучит кафедру в Академии. Практикой он не хотел заниматься. Это черталюбопытная; в последние лет десять стала являться между некоторыми лучшимииз медицинских студентов решимость не заниматься, по окончании курса,практикою, которая одна дает медику средства для достаточной жизни, и припервой возможности бросить медицину для какой-нибудь из ее вспомогательныхнаук - для физиологии, химии, чего-нибудь подобного. А ведь каждый из этихлюдей знает, что, занявшись практикою, он имел бы в 3О лет громкуюрепутацию, в 35 лет - обеспечение на всю жизнь, в 45 - богатство. Но онирассуждают иначе: видите ли, медицина находится теперь в такоммладенчествующем состоянии, что нужно еще не лечить, а только подготовлятьбудущим врачам материалы для уменья лечить. И вот они, для пользы любимойнауки, - они ужасные охотники бранить медицину, только посвящают все своисилы ее пользе, - они отказываются от богатства, даже от довольства, и сидятв гошпиталях, делая, видите ли, интересные для науки наблюдения, режутлягушек, вскрывают сотни трупов ежегодно и при первой возможностиобзаводятся химическими лабораториями. С какою степенью строгости исполняютони эту высокую решимость, зависит, конечно, оттого, как устраивается ихдомашняя жизнь: если не нужно для близких им, они так и не начинаютзаниматься практикою, то есть оставляют себя почти в нищете; но еслизаставляет семейная необходимость, то обзаводятся практикою настолько,насколько нужно для семейства, то есть в очень небольшом размере, и лечатлишь людей, которые действительно больны и которых действительно можнолечить при нынешнем еще жалком положении науки, тo есть больных, вовсеневыгодных. Вот к этим-то людям принадлежали Лопухов и Кирсанов. Они должныбыли в том году кончить курс и объявили, что будут держать (или, какговорится в Академии: сдавать) экзамен прямо на степень доктора медицины;теперь они оба работали для докторских диссертаций и уничтожали громадноеколичество лягушек; оба они выбрали своею специальностью нервную систему и,собственно говоря, работали вместе; но для диссертационной формы работа быларазделена: один вписывал в материалы для своей диссертации факты, замечаемыеобоими по одному вопросу, другой по другому. Однако пора же, наконец, говорить об одном Лопухове. Было время, онпорядком кутил; это было, когда он сидел без чаю, иной раз без сапог. Такоевремя очень благоприятно для кутежа не только со стороны готовности, но и состороны возможности: пить дешевле, чем есть и одеваться. Но кутеж былследствием тоски от невыносимой нищеты, не больше. Теперь давно уж не былочеловека, который вел бы более строгую жизнь, - и не в отношении к одномувину. В старину у Лопухова было довольно много любовных приключений.Однажды, например, произошла такая история, что он влюбился в заезжуютанцовщицу. Как тут быть? Он подумал, подумал да и отправился к ней наквартиру. - "Что вам угодно?". - "Прислан от графа такого-то с письмом". -Студенческий мундир был без затруднения принят слугою за писарский иликакой-нибудь особенный денщицкий. - "Давайте письмо. Ответа будете ждать?" -"Граф приказал ждать". Слуга возвратился в удивлении. - "Велела вас позватьк себе". - "Так вот он, вот он! Кричит мне всегда так, что даже из уборнойразличаю его голос. Много раз отводили вас в полицию за неистовства в моючесть?" - "Два раза". - "Мало. Ну, зачем вы здесь?" - "Видеть вас". -"Прекрасно. А что дальше?" - "Не знаю. Что хотите". - "Ну, я знаю, что хочу.Я хочу завтракать. Видите прибор на столе. Садитесь и вы". - Подали другойприбор. Она смеялась над ним, он смеялся над собою. Он молод, недурен собою,неглуп, - да и оригинально, - почему не подурачиться с ним? Дурачилась с нимнедели две, потом сказала: "убирайтесь!". - "Да я уж и сам хотел, да неловкобыло!". - "Значит, расстаемся друзьями?" - Обнялись еще раз, и отлично. Ноэто было давно, года три назад, а теперь, года два уж, он бросил всякиешалости. Кроме товарищей да двух-трех профессоров, предвидевших в нем хорошегодеятеля науки, он виделся только с семействами, в которых давал уроки. Но сэтими семействами он только виделся: он как огня боялся фамильярности идержал себя очень сухо, холодно со всеми лицами в них, кроме своих маленькихучеников и учениц.

III

Итак, Лопухов вошел в комнату, увидел общество, сидевшее за чайнымстолом, в том числе и Верочку; ну, конечно, и общество увидело, в том числеи Верочка увидела, что в комнату вошел учитель. - Прошу садиться, - сказала Марья Алексевна: - Матрена, дай еще стакан. - Если это для меня, то благодарю вас: я не буду пить. - Матрена, не нужно стакана. (Благовоспитанный молодой человек!) Почемуже не будете? Выкушали бы. Он смотрел на Марью Алексевну, но тут, как нарочно, взглянул наВерочку, - а может быть, и в самом деле, нарочно? Может быть, он заметил,что она слегка пожала плечами? "А ведь он увидел, что я покраснела". - Благодарю вас; я пью чай только дома. "Однако ж он вовсе не такой дикарь, он вошел и поклонился легко,свободно", - замечается про себя на одной стороне стола. - "Однако ж еслиона и испорченная девушка, то, по крайней мере, стыдится пошлостей матери",замечается на другой стороне стола. Но Федя скоро кончил чай и отправился учиться. Таким образом важнейшийрезультат вечера был только тот, что Марья Алексевна составила себе выгодноемнение об учителе, видя, что ее сахарница, вероятно, не будет терпетьбольшого ущерба от перенесения уроков с утра на вечер. Через два дня учитель опять нашел семейство за чаем и опять отказалсяот чаю и тем окончательно успокоил Марью Алексевну. Но в этот раз он увиделза столом еще новое лицо - офицера, перед которым лебезила Марья Алексевна."А, жених!" А жених, сообразно своему мундиру и дому, почел нужным не простоувидеть учителя, а, увидев, смерить его с головы до ног небрежным, медленнымвзглядом, принятым в хорошем обществе. Но едва он начал снимать мерку, кaкпочувствовал, что учитель - не то, чтобы снимает тоже с него самого мерку, адаже хуже: смотрит ему прямо в глаза, да так прилежно, что, вместопродолжения мерки, жених сказал: - А трудная ваша часть, мсье Лопухов, - я говорю, докторская часть. - Да, трудная. - И все продолжает смотреть прямо в глаза. Жених почувствовал, что левою рукою, неизвестно зачем, перебираетвторую и третью сверху пуговицы своего виц-мундира, ну, если дело дошло допуговиц, значит, уже нет иного спасения, как поскорее допивать стакан, чтобыспросить у Марьи Алексевны другой. - На вас, если не ошибаюсь, мундир такого-то полка? - Да, я служу в таком-то полку, - отвечает Михаил Иваныч. - И давно служите? - Девять лет. - Прямо поступили на службу в этот полк? - Прямо. - Имеете роту или еще нет? - Нет, еще не имею. (Да он меня допрашивает, точно я к нему ординарцемявился.) - Скоро надеетесь получить? - Нет еще. - Гм. - Учитель почел достаточным и прекратил допрос, еще разпристально посмотревши в глаза воображаемому ординарцу. "Однако же - однако же", - думает Верочка, - что такое "однако же"? -Наконец нашла, что такое это "однако же" - "однако же он держит себя так,как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же ондикарь? Но почему же он так странно говорит о девушках, о том, что красавицлюбят глупые и - и - что такое "и" - нашла что такое "и" - и почему же он нехотел ничего слушать обо мне, сказал, что это не любопытно? - Верочка, ты сыграла бы что-нибудь на фортепьянах, мы с МихаиломИванычем послушали бы! - говорит Марья Алексевна, когда Верочка ставит настол вторую чашку. - Пожалуй. - И если бы вы спели что-нибудь, Вера Павловна, - прибавляетзаискивающим тоном Михаил Иваныч. - Пожалуй. Однако ж это "пожалуй" звучит похоже на тo, что "я готова, чтобы толькоотвязаться", - думает учитель. И ведь вот уже минут пять он сидит тут и хотьна нее не смотрел, но знает, что она ни разу не взглянула на жениха, крометого, когда теперь вот отвечала ему. А тут посмотрела на него точно так, каксмотрела на мать и отца, - холодно и вовсе не любезно. Тут что-то не так,как рассказывал Федя. Впрочем, скорее всего, действительно, девушка гордая,холодная, которая хочет войти в большой свет, чтобы господствовать иблистать, ей неприятно, что не нашелся для этого жених получше; но презираяжениха, она принимает его руку, потому что нет другой руки, которая ввела быее туда, куда хочется войти. А впрочем, это несколько интересно. - Федя, а ты допивай поскорее, - заметила мать. - Не торопите его, Марья Алексевна, я хочу послушать, если ВераПавловна позволит. Верочка взяла первые ноты, какие попались, даже не посмотрев, что этотакое, раскрыла тетрадь опять, где попалось, и стала играть машинально, -все равно, что бы ни сыграть, лишь бы поскорее отделаться. Но пьеса попаласьсо смыслом, что-то из какой-то порядочной оперы, и скоро игра девушкиодушевилась. Кончив, она хотела встать. - Но вы обещались спеть, Вера Павловна: если бы я смел, я попросил бывас пропеть из Риголетто {25} (в ту зиму "La donna e mobile" {Женщинаизменчива (итал.), - Ред.} была модною ариею). - Извольте, - Верочка пропела "La donna e mobile", встала и ушла в своюкомнату. "Нет, она не холодная девушка без души. Это интересно". - Не правда ли, хорошо? - сказал Михаил Иваныч учителю уже простымголосом и без снимания мерки; ведь не нужно быть в дурных отношениях стакими людьми, которые допрашивают ординарцев, - почему ж не заговорить безпретензий с учителем, чтобы он не сердился? - Да, хорошо. - А вы знаток в музыке? - Так себе. - И сами музыкант? - Несколько. У Марьи Алексевны, слушавшей разговор, блеснула счастливая мысль. - А на чем вы играете, Дмитрий Сергеич? - спросила она. - На фортепьяно. - Можно ли попросить вас доставить нам удовольствие? - Очень рад. Он сыграл какую-то пьесу. Играл он не бог знает как, но так себе,пожалуй, и недурно. Когда он оканчивал урок, Марья Алексевна подошла к нему и сказала, чтозавтра у них маленький вечер - день рожденья дочери, и что она просит егопожаловать. Понятно, в кавалерах недостаток, по обычаю всех таких вечеров; ноничего, он посмотрит поближе на эту девушку, - в ней или с ней есть что-тоинтересное. - "Очень благодарен, буду". - Но учитель ошибся: Марья Алексевнаимела цель гораздо более важную для нее, чем для танцующих девиц. Читатель, ты, конечно, знаешь вперед, что на этом вечере будетобъяснение, что Верочка и Лопухов полюбят друг друга? - разумеется, так.

IV

Марья Алексевна хотела сделать большой вечер в день рождения Верочки, аВерочка упрашивала, чтобы не звали никаких гостей; одной хотелось устроитьвыставку жениха, другой выставка была тяжела. Поладили на том, чтоб сделатьсамый маленький вечер, пригласить лишь несколько человек близких знакомых.Позвали сослуживцев (конечно, постарше чинами и повыше должностями) ПавлаКонстантиныча, двух приятельниц Марьи Алексевны, трех девушек, которые быликороче других с Верочкой. Осматривая собравшихся гостей, Лопухов увидел, что в кавалерах нетнедостатка: при каждой из девиц находился молодой человек, кандидат в женихиили и вовсе жених. Стало быть, Лопухова пригласили не в качестве кавалера;зачем же? Подумавши, он вспомнил, что приглашению предшествовало испытаниеего игры на фортепьяно. Стало быть, он позван для сокращения расходов, чтобыне брать тапера. "Хорошо, - подумал он: - извините, Марья Алексевна", иподошел к Павлу Константинычу. - А что, Павел Константиныч, пора бы устроить вист: видите, старички-тоскучают? - А вы по какой играете? - По всякой. Тотчас же составилась партия, и Лопухов уселся играть. Академия наВыборгской стороне - классическое учреждение по части карт. Там не редкость,что в каком-нибудь нумере (т, е. в комнате казенных студентов) играютполтора суток сряду. Надобно признаться, что суммы, находящиеся в обороте накарточных столах, там гораздо меньше, чем в английском клубе, но уровеньискусства игроков выше. Сильно игрывал в свое - то есть в безденежное -время и Лопухов. - Mesdames, как же быть? - играть поочередно, это так; но ведь насостается только семь; будет недоставать кавалера или дамы для кадрили. Первый роббер {26} оканчивался, когда одна из девиц, самая бойкая,подлетела к Лопухову. - Мсье Лопухов, вы должны танцовать. - С одним условием, - сказал он, вставая и кланяясь. - Каким? - Я прошу у вас первую кадриль. - Ах, боже мой, я на первую ангажирована; вторую - извольте. Лопухов снова сделал глубокий поклон. Двое из кавалеров поочередноиграли. На третью кадриль Лопухов просил Верочку, - первую она танцовала сМихайлом Иванычем, вторую он с бойкой девицею. Лопухов наблюдал Верочку и окончательно убедился в ошибочности своегопрежнего понятия о ней, как о бездушной девушке, холодно выходящей порасчету за человека, которого презирает: он видел перед собою обыкновеннуюмолоденькую девушку, которая от души танцует, хохочет; да, к стыду Верочки,надобно сказать, что она была обыкновенная девушка, любившая танцовать. Онанастаивала, чтобы вечера вовсе не было, но вечер устроился, маленький, безвыставки, стало быть, неотяготительный для нее, и она, - чего никак неожидала, - забыла свое горе: в эти годы горевать так не хочется, бегать,хохотать и веселиться так хочется, что малейшая возможность забытьзаставляет забыть на время горе. Лопухов был расположен теперь в ее пользу,но ему все еще было непонятно многое. Он был заинтересован странностью положения Верочки. - Мсье Лопухов, я никак не ожидала видеть вас танцующим, - начала она. - Почему же? разве это так трудно, танцовать? - Вообще-конечно, нет; для вас - разумеется, да. - Почему ж для меня? - Потому что я знаю вашу тайну, - вашу и федину: вы пренебрегаетеженщинами. - Федя не совсем верно понял мою тайну: я не пренебрегаю женщинами, ноя избегаю их, - и знаете, почему? у меня есть невеста, очень ревнивая,которая, чтоб заставить меня избегать их, рассказала мне их тайну. - У вас есть невеста {27}? - Да. - Вот неожиданность! студент - и уж обручен! Она хороша собою, вывлюблены в нее? - Да, она красавица, и я очень люблю ее. - Она брюнетка или блондинка? - Этого я не могу сказать. Это тайна. - Ну, бог с нею, когда тайна. Но какую же тайну женщин она открыла вам,чтобы заставить вас избегать их общества? - Она заметила, что я не люблю быть в дурном расположении духа, ишепнула мне такую их тайну, что я не могу видеть женщину без того, чтобы неприйти в дурное расположение, - и потому я избегаю женщин. - Вы не можете видеть женщину без того, чтобы не прийти в дурноерасположение духа? Однако вы не мастер говорить комплименты. - Кaк же сказать иначе? Жалеть - значит быть в дурном расположениидуха. - Разве мы так жалки? - Да разве вы не женщина? Мне стоит только сказать вам самое задушевноеваше желание - и вы согласитесь со мною. Это общее желание всех женщин. - Скажите, скажите. - Вот оно: "ах, как бы мне хотелось быть мужчиною!" Я не встречалженщины, у которой бы нельзя было найти эту задушевную тайну. А большеючастью нечего и доискиваться ее - она прямо высказывается, даже без всякоговызова, как только женщина чем-нибудь расстроена, - тотчас же слышишьчто-нибудь такое: "Бедные мы существа, женщины!" или: "мужчина совсем не то,что женщина", или даже и так, прямыми словами: "Ах, зачем я не мужчина!". Верочка улыбнулась: правда, это можно слышать от всякой женщины. - Вот видите, как жалки женщины, что если бы исполнилось задушевноежелание каждой из них, то на свете не осталось бы ни одной женщины. - Да, кажется так, - сказала Верочка. - Все равно, как не осталось бы на свете ни одного бедного, если бисполнилось задушевное желание каждого бедного. Видите, как же не жалкиженщины! Столько же жалки, как и бедные. Кому приятно видеть бедных? Вотточно так же неприятно мне видеть женщин с той поры, как я узнал их тайну. Аона была мне открыта моею ревнивою невестою в самый день обручения. До тойпоры я очень любил бывать в обществе женщин; после того, - как рукою сняло.Невеста вылечила. - Добрая и умная девушка ваша невеста; да, мы, женщины, - жалкиесущества, бедные мы! - сказала Верочка: - только, кто же ваша невеста? выговорите так загадочно. - Это моя тайна, которой Федя не расскажет вам. Я совершенно разделяюжелание бедных, чтоб их не было, и когда-нибудь это желание исполнится: ведьраньше или позже мы сумеем же устроить жизнь так, что не будет бедных {28};но... - Не будет? - перебила Верочка: - я сама думала, что их не будет: нокак их не будет, этого я не умела придумать - скажите, как? - Этого я один не умею сказать; это умеет рассказывать только мояневеста; я здесь один, без нее, могу сказать только: она заботится об этом,а она очень сильная, она сильнее всех на свете. Но мы говорим не об ней, аоб женщинах. Я совершенно согласен с желанием бедных, чтоб их не было насвете, потому что это и сделает моя невеста. Но я не согласен с желаниемженщин, чтобы женщин не было на свете, потому что этому желанию нельзяисполниться: с тем, чему быть нельзя, я не соглашаюсь. Но у меня есть другое- желание: мне хотелось бы, чтобы женщины подружились с моею невестою, - онаи о них заботится, как заботится о многом, обо всем. Если бы они подружилисьс нею, и у меня не было бы причины жалеть их, и у них исчезло бы желание:"Ах, зачем я не родилась мужчиною!". При знакомстве с нею и женщинам было быне хуже, чем мужчинам. - Мсье Лопухов! еще одну кадриль! непременно! - Похвалю вас за это! - Он пожал ее руку, да так спокойно и серьезно,как будто он ее подруга или она его товарищ. - Которую же? - Последнюю. - Хорошо. Марья Алексевна несколько раз шмыгала мимо них во время этой кадрили. Что подумала Марья Алексевна о таком разговоре, если подслушала его?Мы, слышавшие его весь, с начала до конца, все скажем, что такой разговор вовремя кадрили - очень странен. Пришла последняя кадриль. - Мы все говорили обо мне, - начал Лопухов: - а ведь это оченьнелюбезно с моей стороны, что я все говорил о себе. Теперь я хочу бытьлюбезным, - говорить о вас! Вера Павловна. Знаете, я был о вас еще гораздохудшего мнения, чем вы обо мне. А теперь... ну, да это после. Но все-таки, яне умею отвечать себе на одно. Отвечайте вы мне. Скоро будет ваша свадьба? - Никогда. - Я так и думал, - в последние три часа, с той поры как вышел сюдаиз-за карточного стола. Но зачем же он считается женихом? - Зачем он считается женихом? - зачем! - одного я не могу сказать вам,мне тяжело. А другое могу сказать: мне жаль его. Он так любит меня. Выскажете: надобно высказать ему прямо, что я думаю о нашей свадьбе - яговорила; он отвечает: не говорите, это убивает меня, молчите. - Это вторая причина, а первую, которую вы не можете сказать мне, ямогу сказать вам: ваше положение в семействе ужасно. - Теперь оно сносно. Теперь меня никто не мучит, - ждут и оставляют илипочти оставляют одну. - Но ведь это не может так продолжаться много времени. К вам начнутприставать. Что тогда? - Ничего. Я думала об этом и решилась. Я тогда не останусь здесь. Ямогу быть актрисою. Какая это завидная жизнь! Независимость! Независимость! - И аплодисменты. - Да, и это приятно. Но главное - независимость! Делать, что хочу, -жить, как хочу, никого не спрашиваясь, ничего ни от кого не требовать, ни вком, ни в ком не нуждаться! Я так хочу жить! - Это так, это хорошо! Теперь у меня к вам просьба: я узнаю, как этосделать, к кому надобно обратиться, - да? - Благодарю, - Верочка пожала ему руку. - Делайте это скорее: мне такхочется поскорее вырваться из этого гадкого, несносного, унизительногоположения! Я говорю: "я спокойна, мне сносно" - разве это в самом деле так?Разве я не вижу, что делается моим именем? Разве я не знаю, как думают обомне все, кто здесь есть? Интриганка, хитрит, хочет быть богата, хочет войтив светское общество, блистать, будет держать мужа под башмаком, вертеть им,обманывать его, - разве я не знаю, что все обо мне так думают? Не хочу такжить, не хочу! - Вдруг она задумалась. - Не смейтесь тому, что я скажу: ведьмне жаль его, - он так меня любит! - Он вас любит? Так он на вас смотрит, как вот я, или нет? Такой у неговзгляд? - Вы смотрите прямо, просто. Нет, ваш взгляд меня не обижает. - Видите, Вера Павловна, это оттого... Но все равно. А он так смотрит? Верочка покраснела и молчала. - Значит, он вас не любит. Это не любовь, Вера Павловна. - Но... - Верочка не договорила и остановилась. - Вы хотели сказать: но что ж это, если не любовь? Это пусть будет всеравно. Но что это не любовь, вы сами скажете. Кого вы больше всех любите? -я говорю не про эту любовь, - но из родных, из подруг? - Кажется, никого особенно. Из них никого сильно. Но нет, недавно мневстретилась одна очень странная женщина. Она очень дурно говорила мне осебе, запретила мне продолжать знакомство с нею, - мы виделись по совершенноособенному случаю - сказала, что когда мне будет крайность, но такая, чтооставалось бы только умереть, чтобы тогда я обратилась к ней, но иначе -никак. Ее я очень полюбила. . - Вы желаете, чтоб она сделала для вас что-нибудь такое, что ейнеприятно или вредно? Верочка улыбнулась. - Как же это можно? - Но нет, представьте, что вам очень, очень нужно было бы, чтоб онасделала для вас что-нибудь, и она сказала бы вам: "если я это сделаю, этобудет мучить меня", - повторили бы вы ваше требование, стали ли бынастаивать? - Скорее умерла бы. - Вот, вы сами говорите, что это - любовь. Только эта любовь - просточувство, а не страсть. А что же такое любовь-страсть? Чем отличается страстьот простого чувства? Силою. Значат, если при простом чувстве, слабом,слишком слабом перед страстью, любовь ставит вас в такое отношение кчеловеку, что вы говорите: "лучше умереть, чем быть причиною мученья длянего"; если простое чувство так говорит, что же скажет страсть, которая втысячу раз сильнее? Она скажет: "скорее умру, чем - не то что потребую, нето что попрошу, - а скорее, чем допущу, чтобы этот человек сделал для менячто-нибудь, кроме того, что ему самому приятно; умру скорее, чем допущу,чтобы он для меня стал к чему-нибудь принуждать себя, в чем-нибудь стеснятьсебя". Вот такая страсть, которая говорит так, это - любовь. А если страстьне такая, то она страсть, но вовсе не любовь. Я сейчас ухожу отсюда. Я всесказал, Вера Павловна. Верочка пожала ему руку. - До свиданья. Что ж вы не поздравите меня? Ведь нынче день моегорожденья. Лопухов посмотрел на нее. - Может быть... может быть! Если вы не ошиблись, хорошо для меня.

V

"Как это так скоро, как это так неожиданно, - думает Верочка, одна всвоей комнате, по окончании вечера: - в первый раз говорили и стали такблизки! за полчаса вовсе не знать друг друга и через час видеть, что сталитак близки! как это странно!" Нет, это вовсе не странно, Верочка. У этих людей, как Лопухов, естьмагические слова, привлекающие к ним всякое огорченное, обижаемое существо.Это их невеста подсказывает им такие слова. А вот что в самом деле странно,Верочка, - только не нам с тобою, - что ты так спокойна. Ведь думают, чтолюбовь - тревожное чувство. А ты заснешь так тихо, как ребенок, и не будутни смущать, ни волновать тебя никакие сны, - разве приснятся веселые детскиеигры, фанты, горелки или, может быть, танцы, только тоже веселые,беззаботные. Это другим странно, а ты не знаешь, что это странно, а я знаю,что это не странно. Тревога в любви - не самая любовь, - тревога в нейчто-нибудь не так, как следует быть, а сама она весела и беззаботна. "Как это странно, - думает Верочка: - ведь я сама все это передумала,перечувствовала, что он говорит и о бедных, и о женщинах, и о том, какнадобно любить, - откуда я это взяла? Или это было в книгах, которые ячитала? Нет, там не то: там все это или с сомнениями, или с такимиоговорками, и все это как будто что-то необыкновенное, невероятное. Какбудто мечты, которые хороши, да только не сбудутся! А мне казалось, что этопросто, проще всего, что это самое обыкновенное, без чего нельзя быть, чтоэто верно все так будет, что это вернее всего! А ведь я думала, что этосамые лучшие книги. Ведь вот Жорж Занд - такая добрая, благонравная, - а уней все это только мечты! Или наши - нет, у наших уж вовсе ничего этого нет.Или у Диккенса {29} - у него это есть, только он как будто этого ненадеется; только желает, потому что добрый, а сам знает, что этому нельзябыть. Как же они не знают, что без этого нельзя, что это в самом деленадобно так сделать и что это непременно сделается, чтобы вовсе никто не былни беден, ни несчастен. Да разве они этого не говорят? Нет, им только жалко,а они думают, что в самом деле так и останется, как теперь, - немногополучше будет, а все так же. А того они не говорят, что я думала. Если быони это говорили, я бы знала, что умные и добрые люди так думают; а то ведьмне все казалось, что это только я так думаю, потому что я глупенькаядевочка, что кроме меня, глупенькой, никто так не думает, никто этого всамом деле не ждет. А вот он говорит, что его невеста растолковала всем, ктоее любит, что это именно все так будет, как мне казалось, и растолковала такпонятно, что все они стали заботиться, чтоб это поскорее так было. Какая егоневеста умная! Только, кто ж это она? Я узнаю, непременно узнаю. Да, вотхорошо будет, когда бедных не будет, никто никого принуждать не будет, всебудут веселые, добрые, счастливые..." И с этим Верочка заснула, и спала крепко, и ничего не видела во сне. Нет, Верочка, это не странно, что передумала и приняла к сердцу все этоты, простенькая девочка, не слышавшая и фамилий-то тех людей, которые сталиэтому учить и доказали, что этому так надо быть, что это непременно такбудет, что "того не может не быть; не странно, что ты поняла и приняла ксердцу эти мысли, которых не могли тебе ясно представить твои книги: твоикниги писаны людьми, которые учились этим мыслям, когда они были ещемыслями; эти мысли казались удивительны, восхитительны, - и только. Теперь,Верочка, эти мысли уж ясно видны в жизни, и написаны другие книги, другимилюдьми, которые находят, что эти мысли хороши, но удивительного нет в нихничего, и теперь, Верочка, эти мысли носятся в воздухе, как аромат в полях,когда приходит пора цветов; они повсюду проникают, ты их слышала даже оттвоей пьяной матери, говорившей тебе, что надобно жить и почему надобно житьобманом и обиранием; она хотела говорить против твоих мыслей, а самаразвивала твои же мысли; ты их слышала от наглой, испорченной француженки,которая таскает за собою своего любовника, будто горничную, делает из неговсе, что хочет, и все-таки, лишь опомнится, находит, что она не имеет своейволи, должна угождать, принуждать себя, что это очень тяжело, - уж ей ли,кажется, не жить с ее Сергеем, и добрым, и деликатным, и мягким, - а онаговорит все-таки: "и даже мне, такой дурной, такие отношения дурны". Теперь,Верочка, нетрудно набраться таких мыслей, какие у тебя. Но другие непринимают их к сердцу, а ты приняла - это хорошо, но тоже не странно: что жстранного, что тебе хочется быть вольным и счастливым человеком! Ведь этожелание - не бог знает какое головоломное открытие, не бог знает какойподвиг геройства. А вот что странно, Верочка, что есть такие же люди, у которых нет этогожелания, у которых совсем другие желания, и им, пожалуй, покажется странно,с какими мыслями ты, мой друг, засыпаешь в первый вечер твоей любви, что отмысли о себе, о своем милом, о своей любви, ты перешла к мыслям, что всемлюдям надобно быть счастливыми, и что надобно помогать этому скорее прийти.А ты не знаешь, что это странно, а я знаю, что это не странно, что это однои натурально, одно и по-человечески; просто по-человечески; - "я чувствуюрадость и счастье" - значит "мне хочется, чтобы все люди стали радостны исчастливы" - по-человечески, Верочка, эти обе мысли одно. Ты добрая девушка:ты не глупая девушка; но ты меня извини, я ничего удивительного не нахожу втебе; может быть, половина девушек, которых я знал и знаю, а может быть, ибольше, чем половина, - я не считал, да и много их, что считать-то - не хужетебя, а иные и лучше, ты меня прости. Лопухову кажется, что ты удивительная девушка, это так; но это неудивительно, что это ему кажется, - ведь он полюбил тебя! И тут нет ничегоудивительного, что полюбил: тебя можно полюбить: а если полюбил, так ему таки должно казаться.

VI

Марья Алексевна шмыгала мимо дочери и учителя во время первой ихкадрили; но во время второй она не показывалась подле них, и вся былапогружена в хлопоты хозяйки по приготовлению закуски вроде ужина. Кончив этизаботы, она справилась об учителе - учителя уже не было. Через два дня учитель пришел на урок. Подали самовар, - это всегдаприходилось во время урока. Марья Алексевна вышла в комнату, где учительзанимался с Федею; прежде звала Федю Матрена: учитель хотел остаться насвоем месте, потому что ведь он не пьет чаю, и просмотрит в это время фединутетрадь, но Марья Алексевна просила его пожаловать посидеть с ними, ей нужнопоговорить с ним. Он пошел, сел за чайный стол. Марья Алексевна начала расспрашивать его о способностях Феди, о том,какая гимназия лучше, не лучше ли будет поместить мальчика в гимназическийпансион, - расспросы очень натуральные, только не рано ли немножко делаются?Во время этого разговора она так усердно и любезно просила учителя выкушатьчаю, что Лопухов согласился отступить от своего правила, взял стакан.Верочка долго не выходила, - вышла; она и учитель обменялись поклонами,будто ничего между ними не было, а Марья Алексевна все еще продолжалабеседовать о Феде. Потом вдруг круто поворотила разговор на самого учителя истала расспрашивать, кто он, что он, какие у него родственники, имеют лисостояние, как он живет, как думает жить; учитель отвечал коротко инеопределенно, что родственники есть, живут в провинции, люди небогатые, онсам живет уроками, останется медиком в Петербурге; словом сказать, из всегоэтого не выходило ничего. Видя такое упорство, Марья Алексевна приступила кделу прямее: - Вот вы говорите, что останетесь здесь доктором; а здешним докторам,слава богу, можно жить: еще не думаете о семейной жизни, или имеете девушкуна примете? Что это? учитель уж и позабыл было про свою фантастическую невесту,хотел было сказать "не имею на примете", но вспомнил: "ах, да ведь онаподслушивала!" Ему стало смешно, - ведь какую глупость тогда придумал! Какэто я сочинил такую аллегорию, да и вовсе не нужно было! Ну вот, подите же,говорят, пропаганда вредна - вон, как на нее подействовала пропаганда, когдау ней сердце чисто и не расположено к вредному; ну, подслушала и поняла, такмне какое дело? - Как же, имею, - сказал Лопухов. - И помолвлены или нет еще? - Помолвлен. - И формально помолвлены, или только так, между собою говорили? - Формально помолвлен. Бедная Марья Алексевна! Она слышала слова "моя невеста", - "вашаневеста" - "я ee очень люблю" - "она красавица", - и успокоилась насчетволокитства со стороны учителя; и вторую кадриль уже могла вполне отдатьхлопотам о закуске вроде ужина. Но ей хотелось пообстоятельнее ипоосновательнее узнать эту успокоительную историю. Она продолжала расспросы;ведь каждому приятны успокоительные разговоры, да и во всяком случае,любопытно, - ведь все любопытно. Учитель отвечал основательно, хотя, посвоему правилу, кратко. - Хороша ли его невеста? - Необыкновенно. - Есть липриданое? - теперь нет, но получает большое наследство. - Большое? - Оченьбольшое. - Как велико? - Очень велико. - Тысяч до ста? - Гораздо больше. - Асколько же? - Да что об этом говорить, довольно того, что очень много. - Вденьгах? - Есть и в деньгах. - Может быть, и в поместьях! - Да, есть и впоместьях. - Скоро? - Скоро. - А свадьба скоро ли? - Скоро. - Так и следует,Дмитрий Сергеич, покуда еще не получила наследства, а то ведь от жениховотбою не будет. - Совершенная правда. - Да как это бог послал ему такоесчастье, да как это не перехватили другие. - Да так; почти еще никто незнает, что она должна получить наследство. - А он проведал? - Проведал. - Дакак же? - Да он, признаться сказать, давно проведывал, ну, нашел. - И верноразузнал? - еще бы, документы сам проверял. - Сам? - Сам. С того и начал. -С того и начал? - Разумеется, кто в своем уме, без документов шагу неделает. - Правда, Дмитрий Сергеич, не делает. Какое счастье-то! Верно замолитвы родительские! - Вероятно. Учитель и прежде понравился Марье Алексевне тем, что не пьет чаю; повсему было видно, что он человек солидный, основательный; говорил он мало -тем лучше, не вертопрах; но что говорил, то говорил хорошо - особенно оденьгах; но с вечера третьего дня она увидела, что учитель даже оченьхорошая находка, по совершенному препятствию к волокитству за девушками всемействах, где дает уроки: такое полное препятствие редко бывает у такихмолодых людей. А теперь она была в полном удовольствии от него. В самомделе, какой солидный человек! И ведь не хвастался, что у него богатаяневеста: каждое слово из него надобно было клещами вытягивать. И какпронюхивал-то - видно, давно уж думал подыскать богатую невесту, - и, поди,чать, как примазывался-то к ней! Ну, этот, можно сказать, умеет свои делавести. И с документов прямо так и начал, да и говорит-то как! "без этого,говорит, нельзя, кто в своем уме" - редкой основательности молодой человек! Верочка сначала едва удерживалась от слишком заметной улыбки, нопостепенно ей стало казаться, - как это ей стало казаться? - нет, это нетак, нет, это так! что Лопухов, хоть отвечал Марье Алексевне, но говорит нес Марьей Алексевною, а с нею, Верочкою, что над Марьей Алексевною онподшучивает, серьезно же и правду, и только правду, говорит одной ей,Верочке. Казалось ли только так Верочке, или в самом деле так было, кто знает?Он знал, и она узнала; а нам, пожалуй, и не нужно знать; нам нужны толькофакты. А факт был тот, что Верочка, слушавшая Лопухова сначала улыбаясь,потом серьезно, думала, что он говорит не с Марьей Алексевною, а с нею, и нешутя, а правду, а Марья Алексевна, с самого начала слушавшая Лопуховасерьезно, обратилась к Верочке и сказала: "друг мой, Верочка, что ты всетакой букой сидишь? Ты теперь с Дмитрием Сергеичем знакома, попросила бы егосыграть тебе в аккомпанемент, а сама бы спела!", и смысл этих слов был: "мывас очень уважаем, Дмитрий Сергеич, и желаем, чтобы вы были близким знакомымнашего семейства; а ты, Верочка, не дичись Дмитрия Сергеича, я скажу МихаилуИванычу, что уж у него есть невеста, и Михаил Иваныч тебя к нему не будетревновать". - Это было для Верочки и для Дмитрия Сергеича, - он теперь уж ив мыслях Марьи Алексевны был не "учитель", а "Дмитрий Сергеич"; - а длясамой Марьи Алексевны слова ее имели третий, самый натуральный и настоящийсмысл: "надо его приласкать; знакомство может впоследствии пригодиться,когда будет богат, шельма"; это был общий смысл слов Марьи Алексевны дляМарьи Алексевны, а кроме общего, был в них для нее и частный смысл:"приласкавши, стану ему говорить, что мы люди небогатые, что нам тяжелоплатить по целковому за урок". Вот сколько смыслов имели слова МарьиАлексевны. Дмитрий Сергеич сказал, что теперь он кончит урок, а потом судовольствием поиграет на фортепьяно.

VII

Много смыслов имели слова Марьи Алексевны и не меньше того имели онирезультатов. Со стороны частного смысла их для нее самой, то есть сбереженияплаты за уроки, Марья Алексевна достигла большего успеха, чем самарассчитывала; когда через два урока она повела дело о том, что они людинебогатые, Дмитрий Сергеич стал торговаться, сильно торговался, долго неуступал, долго держался на трехрублевом (тогда еще были трехрублевые, т. е.,если помните, монета в 75 к.); {30} Марья Алексевна и сама не надеяласьспустить ниже, но, сверх чаяния, успела сбить на 60 к. за урок. Повидимому,частный смысл ее слов, - надежда сбить плату, - противоречил ее же мнению оДмитрии Сергеиче (не о Лопухове, а о Дмитрии Сергеиче), как об алчномпройдохе: с какой стати корыстолюбец будет поступаться в деньгах для нашейбедности? а если Дмитрий Сергеич поступился, то, по-настоящему, следовало быей разочароваться в нем, увидеть в нем человека легкомысленного и,следовательно, вредного. Конечно, этак она и рассудила бы в чужом деле. Ноуж так устроен человек, что трудно ему судить о своих делах по общемуправилу: охотник он делать исключения в свою пользу. Когда коллежскийсекретарь Иванов уверяет коллежского советника Ивана Иваныча, что предан емудушою и телом, Иван Иваныч знает по себе, что преданности душою и теломнельзя ждать ни от кого, а тем больше знает, что в частности Иванов пять разпродал отца родного за весьма сходную цену и тем даже превзошел его самого,Ивана Иваныча, который успел предать своего отца только три раза, а все-такиИван Иваныч верит, что Иванов предан ему, то есть и не верит ему, аблаговолит к нему за это, и хоть не верит, а дает ему дурачить себя, -значит, все-таки верит, хоть и не верит. Что прикажете делать с этимсвойством человеческого сердца? Оно дурно, оно вредно; но Марья Алексевна небыла, к сожалению, изъята от этого недостатка, которым страдают почти всекорыстолюбцы, хитрецы и дрянные люди. От него есть избавленье только в двухкрайних сортах нравственного достоинства: или в том, когда человек ужетрансцендентальный негодяй, восьмое чудо света плутовской виртуозности,вроде Aли-паши Янинского, Джеззар-паши Сирийского, Мегемет-Али Египетского,которые проводили европейских дипломатов и (Джеззар) самого НаполеонаВеликого {31} так легко, как детей, когда мошенничество наросло на человекетакою абсолютно прочною бронею, сквозь которую нельзя пробраться ни до какойчеловеческой слабости: ни до амбиции, ни до честолюбия, ни до властолюбия,ни до самолюбия, ни до чего; но таких героев мошенничества чрезвычайно мало,почти что не попадается в европейских землях, где виртуозность негодяйствауже портится многими человеческими слабостями. Потому, если вам укажутхитреца и скажут: "вот этого человека никто не проведет" - смело ставьте 1Ор. против 1 р., что вы, хоть вы человек и не хитрый, проведете этогохитреца, если только захотите, а еще смелее ставьте 100 р. против 1 р., чтоон сам себя на чем-нибудь водит за нос, ибо это обыкновеннейшая, всеобщаячерта в характере у хитрецов, на чем-нибудь водить себя за нос. Уж на что,кажется, искусники были Луи-Филипп и Меттерних, а ведь как отлично вывелисами себя за нос из Парижа и Вены в места злачные и спокойные буколическинаслаждаться картиною того, как там, в этих местах, Макар телят гоняет {32}.А Наполеон I как был хитр, - гораздо хитрее их обоих, да еще при этакой-тохитрости имел, говорят, гениальный ум, - а как мастерски провел себя за носна Эльбу, да еще мало показалось, захотел подальше, и удалось, удалось так,что дотащил себя за нос до Св. Елены! А ведь как трудно-то было, - почтиневозможно, - а сумел преодолеть все препятствия к достижению острова Св.Елены! Прочтите-ко "Историю кампании 1815 г." Шарраса {33} - дажеумилительно то усердие и искусство, с каким он тащил тут себя за нос! Увы, иМарья Алексевна не была изъята от этой вредной наклонности. Мало людей, которым бронею против обольщения служит законченнаядоскональность в обманывании других. Но зато многочисленны люди, которымнадежно в этом отношении служит простая честность сердца. По свидетельствувсех Видоков и Ванек-Каинов {34}, нет ничего труднее, как надуть честного,бесхитростного человека, если он имеет хоть несколько рассудка и житейскогоопыта. Неглупые честные люди в одиночку не обольщаются. Но у них естьдругой, такой же вредный вид этой слабости: они подвержены повальномуобольщению. Плут не может взять ни одного из них за нос; но носы всех их,как одной компании, постоянно готовы к услугам. А плуты, в одиночку слабыенасчет независимости своих носов, компанионально не проводятся за нос. Вэтом вся тайна всемирной истории. Но забираться нам во всемирную историю будет уж лишнее: занимаешьсярассказом, так занимайся рассказом. Первым результатом слов Марьи Алексевны было удешевление уроков. Другимрезультатом - то, что от удешевления учителя (то есть, уже не учителя, аДмитрия Сергеича) Марья Алексевна еще больше утвердилась в хорошем мнении онем, как о человеке основательном, дошла даже до убеждения, что разговоры сним будут полезны для Верочки, склонят Верочку на венчанье с МихаиломИванычем - этот вывод был уже очень блистателен, и Марья Алексевна своимумом не дошла бы до него, но встретилось ей такое ясное доказательство, чтонельзя было не заметить этой пользы для Верочки от влияния Дмитрия Сергеича.Как встретилось это доказательство, мы сейчас увидим. Третий результат слов Марьи Алексевны был, разумеется, тот, что Верочкаи Дмитрий Сергеич стали, с ее разрешения и поощрения, проводить вместедовольно много времени. Кончив урок часов в восемь, Лопухов оставался уРозальских еще часа два-три: игрывал в карты с матерью семейства, отцомсемейства и женихом; говорил с ними; играл на фортепьяно, а Верочка пела,или Верочка играла, а он слушал; иногда и разговаривал с Верочкою, и МарьяАлексевна не мешала, не косилась, хотя, конечно, не оставляла без надзора. О, разумеется, не оставляла, потому что, хотя Дмитрий Сергеич и оченьхороший молодой человек, но все же недаром говорится пословица: не кладиплохо, не вводи вора в грех. А что Дмитрий Сергеич вор, - не впорицательном, а в похвальном смысле, - нет никакого сомнения: иначе, за чтож бы его и уважать и делать хорошим знакомым? Неужели с дуракамизнакомиться? Конечно, следует и с дураками, когда от них можнопопользоваться. Но у Дмитрия Сергеича пока еще нет ничего; стало быть, с нимможно водить дружбу только за его достоинства, то есть за ум, то есть заосновательность, расчетливость, умение вести свои дела. А если у всякогочеловека черт знает что на уме, то у такого умного человека и подавно. Сталобыть, за Дмитрием Сергеичем надобно смотреть да смотреть. Марья Алексевна исмотрела очень прилежно. Но все наблюдения только подтверждалиосновательность и благонамеренность Дмитрия Сергеича. Например, по чемусейчас можно заметить амурные шашни? По заглядыванию за корсет. Вот Верочкаиграет, Дмитрий Сергеич стоит и слушает, а Марья Алексевна смотрит, незапускает ли он глаз за корсет, - нет, и не думает запускать! или иной развовсе не глядит на Верочку, а так куда-нибудь глядит, куда случится, илииной раз глядит на нее, так просто в лицо ей глядит, да так бесчувственно,что сейчас видно: смотрит на нее только из учтивости, а сам думает оневестином приданом, - глаза у него не разгораются, как у Михаила Иваныча.Опять, в чем еще замечаются амурные дела? - в любовных словах: никакихлюбовных слов не слышно; да и говорят-то они между собою мало, - он большеговорит с Марьей Алексевною. Или вот: стал он приносить книги Верочке. РазВерочка ушла к подруге, и Михаил Иваныч тут сидел. Вот, Марья Алексевнавзяла книги, принесла Михаилу Иванычу. - Посмотрите-ко, Михаил Иваныч, французскую-то я сама почти чторазобрала: "Гостиная" - значит, самоучитель светского обращения, анемецкую-то не пойму. - Нет. Марья Алексевна, это не "Гостиная", это Destinee - судьба. - Какая же это судьба? роман, что ли, так называется, али оракул,толкование снов? - А вот сейчас увидим, Марья Алексевна, из самой книги. - Михаил Иванычперевернул несколько листов. - Тут все о сериях больше говорится, МарьяАлексевна, - ученая книга {35}. - О сериях? Это хорошо; значит, как денежные обороты вести. - Да, все об этом, Марья Алексевна. - Ну, а немецкая-то? Михаил Иваныч медленно прочел: "О религии, сочинение Людвига" {36} -Людовика-четырнадцатого, Марья Алексевна, сочинение Людовика XIV; это был,Марья Алексевна, французский король, отец тому королю, на место которогонынешний Наполеон сел. - Значит, о божественном? - О божественном, Марья Алексевна. - Это хорошо, Михаил Иваныч; то-то я и знаю, что Дмитрий Сергеичсолидный молодой человек, а все-таки нужен глаз да глаз за всяким человеком! - Конечно, у него не то на уме, Марья Алексевна, а я все-таки очень вамблагодарен, Марья Алексевна, за ваше наблюдение. - Нельзя, наблюдаю, Михаил Иваныч; такая уж обязанность матери, чтобыдочь в чистоте сохранить, и могу вам поручиться насчет Верочки. Только вотчто я думаю, Михаил Иваныч: король-то французский какой был веры? - Католик, натурально. - Так он там не в папскую ли веру обращает? - Не думаю, Марья Алексевна. Если бы католический архиерей писал, он,точно, стал бы обращать в папскую веру. А король не станет этим заниматься:он как мудрый правитель и политик, и просто будет внушать благочестие. Кажется, чего еще? Марья Алексевна не могла не видеть, что МихаилИваныч, при всем своем ограниченном уме, рассудил очень основательно; новсе-таки вывела дело уже совершенно начистоту. Дня через два, через три онавдруг сказала Лопухову, играя с ним и Михаилом Иванычем в преферанс: - А что, Дмитрий Сергеич, я хочу у вас спросить: прошлого французскогокороля отец, того короля, на место которого нынешний Наполеон сел, велел впапскую веру креститься? - Нет, не велел, Марья Алексевна. - А хороша папская вера, Дмитрий Сергеич? - Нет, Марья Алексевна, не хороша. А я семь в бубнах сыграю. - Это я так, по любопытству спросила, Дмитрий Сергеич, как я женщинанеученая, а знать интересно. А много вы ремизов-то списали, Дмитрий Сергеич! - Нельзя, Марья Алексевна, тому нас в Академии учат. Медику нельзя неуметь играть. Для Лопухова до сих пор остается загадкою, зачем Марье Алексевнепонадобилось знать, велел ли Филипп Эгалите креститься в папскую веру. Ну как после всего этого не было бы извинительно Mapьe Алексевнеперестать утомлять себя неослабным надзором? И глаз не запускает за корсет,и лицо бесчувственное, и божественные книги дает читать, - кажется, довольнобы. Но нет, Марья Алексевна не удовлетворилась надзором, а устроила дажепробу, будто учила "логику", которую и я учил наизусть, говорящую:"наблюдение явлений, каковые происходят сами собою, должно быть поверяемоопытами, производимыми по обдуманному плану, для глубочайшего проникновенияв тайны таковых отношений", - и устроила она эту пробу так, будто читалаСаксона Грамматика, рассказывающего, как испытывали Гамлета в лесу девицею.

VIII

Гамлетовское испытание

Однажды Марья Алексевна сказала за чаем, что у нее разболелась голова;разлив чай и заперев сахарницу, ушла и улеглась. Вера и Лопухов осталисьсидеть в чайной комнате, подле спальной, куда ушла Марья Алексевна. Черезнесколько минут больная кликнула Федю. "Скажи сестре, что их разговор недает мне уснуть; пусть уйдут куда подальше, чтоб не мешали. Да скажихорошенько, чтобы не обидеть Дмитрия Сергеича: видишь, он какой заботливый отебе". Федя пошел и сказал, что маменька просит вот о чем. - Пойдемте в моюкомнату, Дмитрий Сергеич, - она далеко от спальной, там не будем мешать".Этого, разумеется, и ждала Марья Алексевна. Через четверть часа, она в однихчулках, без башмаков, подкралась к двери Верочкиной комнаты. Дверь былаполуотворена; между дверью и косяком была такая славная щель, - МарьяАлексевна приложила к ней глаз и навострила уши. Увидела она следующее: В Верочкиной комнате было два окна, между окон стоял письменный стол. Уодного окна, с одного конца стола, сидела Верочка и вязала шерстянойнагрудник отцу, свято исполняя заказ Марьи Алексевны; у другого окна, сдругого конца стола, сидел Лопухов; локтем одной руки оперся на стол, и вэтой руке была сигара, а другая рука у него была засунута в карман;расстояние между ним и Верочкою было аршина два, если не больше. Верочкабольше смотрела на свое вязанье; Лопухов больше смотрел на сигару.Диспозиция успокоительная. Услышала она следующее: - .....Надобно так смотреть на жизнь? {38} - с этих слов начала слышатьМарья Алексевна. - Да, Вера Павловна, так надобно. - Стало быть, правду говорят холодные практические люди, что человекомуправляет только расчет выгоды? - Они говорят правду. То, что называют возвышенными чувствами,идеальными стремлениями, - все это в общем ходе жизни совершенно ничтожноперед стремлением каждого к своей пользе, и в корне само состоит из того жестремления к пользе. - Да вы, например, разве вы таков? - А каков же, Вера Павловна? Вы послушайте, в чем существенная пружинавсей моей жизни. Сущность моей жизни состояла до сих пор в том, что яучился, я готовился быть медиком. Прекрасно. Зачем отдал меня отец вгимназию? Он твердил мне: "учись, Митя: выучишься - чиновник будешь, нас сматерью кормить будешь, да и самому будет хорошо". Вот почему я учился; безэтого расчета отец не отдал бы меня учиться: ведь семейству нужен былработник. Да и я сам, хотя полюбил ученье, стал ли бы тратить время на него,если бы не думал, что трата вознаградится с процентами? Я стал оканчиватькурс в гимназии; убедил отца отпустить меня в Медицинскую академию, вместотого чтобы определять в чиновники. Как это произошло? Мы с отцом видели, чтомедики живут гораздо лучше канцелярских чиновников и столоначальников, вышекоторых не подняться бы мне. Вот вам причина, по которой я очутился иоставался в Академии - хороший кусок хлеба. Без этого расчета я не поступилбы в Академию и не оставался бы в ней. - Но ведь вы любили учиться в гимназии, ведь вы полюбили потоммедицинские науки? - Да. Это украшение; оно и полезно для успеха дела; но дело обыкновеннобывает и без этого украшения, а без расчета не бывает. Любовь к науке былатолько результатом, возникавшим из дела, а не причиною его, причина былаодна - выгода. - Положим, вы правы, - да, вы правы. Все поступки, которые я могуразобрать, объясняются выгодою. Но ведь эта теория холодна. - Теория должна быть сама по себе холодна. Ум должен судить о вещаххолодно. - Но она беспощадна. - К фантазиям, которые пусты и вредны. - Но она прозаична. - Для науки не годится стихотворная форма. - Итак, эта теория, которой я не могу не допустить, обрекает людей нажизнь холодную, безжалостную, прозаичную?.. - Нет, Вера Павловна: эта теория холодна, но учит человека добыватьтепло. Спичка холодна, стена коробочки, о которую трется она, - холодна,дрова - холодны, но от них огонь, который готовит теплую пищу человеку игреет его самого. Эта теория безжалостна, но, следуя ей, люди не будутжалким предметом праздного сострадания. Ланцет не должен гнуться - иначенадобно будет жалеть о пациенте, которому не будет легче от нашегосожаления. Эта теория прозаична, но она раскрывает истинные мотивы жизни, апоэзия в правде жизни. Почему Шекспир величайший поэт? Потому, что в нембольше правды жизни, меньше обольщения, чем у других поэтов. - Так буду и я беспощадна, Дмитрий Сергеич, - сказала Верочка,улыбаясь: - вы не обольщайтесь мыслью, что имели во мне упорную противницувашей теории расчета выгод и приобрели ей новую последовательницу. Я самадавно думала в том роде, как прочла в вашей книге и услышала от вас. Но ядумала, что это мои личные мысли, что умные и ученые люди думают иначе,оттого и было колебанье. Все, что читаешь, бывало, - все написано впротивоположном духе, наполнено порицаниями, сарказмами против того, чтозамечаешь в себе и других. Природа, жизнь, рассудок ведут в одну сторону,книги тянут в другую, говорят: это дурно, низко. Знаете. мне самой былиотчасти смешны те возражения, которые я вам делала! - Да, они смешны, Вера Павловна. - Однако, - сказала она, смеясь: - мы делаем друг другу удивительныекомплименты. Я вам: вы, Дмитрий Сергеич, пожалуйста, не слишком-топоднимайте нос; вы мне: вы смешны с вашими сомнениями, Вера Павловна! - Что ж, - сказал он, тоже улыбнувшись, - нам нет расчета любезничать,потому мы любезничаем. - Хорошо, Дмитрий Сергеич; люди - эгоисты, так ведь? Вот вы говорили осебе, - и я хочу поговорить о себе. - Так и следует; каждый думает всего больше о себе. - Хорошо. Посмотрим, не поймаю ли я вас на вопросах о себе. - Посмотрим. - У меня есть богатый жених. Он мне не нравится. Должна ли я принятьего предложение? - Рассчитывайте, что для вас полезнее. - Что для меня полезнее! Вы знаете, я очень не богата. С одной стороны,нерасположение к человеку; с другой - господство над ним, завидное положениев обществе, деньги, толпа поклонников. - Взвесьте все; что полезнее для вас, то и выбирайте. - И если я выберу - богатство мужа и толпу поклонников? - Я скажу, что вы выбрали то, что вам казалось сообразнее с вашиминтересом. - И что надобно будет сказать обо мне? - Если вы поступили хладнокровно, рассудительно обдумав, то надобнобудет сказать, что вы поступили обдуманно и, вероятно, не будете жалеть отом. - Но будет мой выбор заслуживать порицания? - Люди, говорящие разные пустяки, могут говорить о нем, как им угодно;люди, имеющие правильный взгляд на жизнь, скажут, что вы поступили так, какследовало вам поступить; если вы так сделали, значит, такова была вашаличность, что нельзя вам было поступить иначе при таких обстоятельствах, онискажут, что вы поступили по необходимости вещей, что, собственно говоря, вами не было другого выбора. - И никакого порицания моему поступку? - Кто имеет право порицать выводы из факта, когда существует факт? Вашаличность в данной обстановке - факт; ваши поступки - необходимые выводы изэтого факта, делаемые природою вещей. Вы за них не отвечаете, а порицать их- глупо. - Однако вы не отступаете от своей теории. Так я не заслужу вашепорицание, если приму предложение моего жениха? - Я был бы глуп, если бы стал порицать. - Итак, разрешение, - быть может, даже одобрение, - быть может, дажепрямой совет поступить так, как я говорю? - Совет всегда один: рассчитывайте, что для вас полезно; как скоро выследуете этому совету - одобрение. - Благодарю вас. Теперь мое личное дело разрешено. Вернемся к первому,общему вопросу. Мы начали с того, что человек действует по необходимости,его действия определяются влияниями, под которыми происходят; более сильныевлияния берут верх над другими; тут мы и оставили рассуждение, что когдапоступок имеет житейскую важность, эти побуждения называются выгодами, играих в человеке - соображением выгод, что поэтому человек всегда действует порасчету выгод. Так я передаю связь мыслей? - Так. - Видите, какая я хорошая ученица. Теперь этот частный вопрос опоступках, имеющих житейскую важность, кончен. Но в общем вопросе остаютсязатруднения. Ваша книга говорит: человек действует по необходимости. Но ведьесть случаи, когда кажется, что от моего произвола зависит поступить так илииначе. Например: я играю и перевертываю страницы нот; я перевертываю ихиногда левою рукою, иногда правою. Положим, теперь я перевернула правою:разве я не могла перевернуть левою? не зависит ли это от моего произвола? - Нет, Вера Павловна; если вы перевертываете, не думая ничего о том,какою рукою перевернуть, вы перевертываете тою рукою, которою удобнее,произвола нет; если вы подумали: "дай переверну правою рукою" - выперевернете под влиянием этой мысли, но эта мысль явилась не от вашегопроизвола; она необходимо родилась от других... Но на этом слове Марья Алексевна уже прекратила свое слушание: "ну,теперь занялись ученостью, - не по моей части, да и не нужно. Какой умный,основательный, можно сказать, благородный молодой человек! Какиеблагоразумные правила внушает Верочке! И что значит ученый человек: ведь вотя то же самое стану говорить ей - не слушает, обижается: не могу на неепотрафить, потому что не умею по-ученому говорить. А вот как онпо-ученому-то говорит, она и слушает, и видит, что правда, и соглашается.Да, недаром говорится: ученье свет, неученье - тьма. Как бы я-то воспитаннаяженщина была, разве бы то было, что теперь? Мужа бы в генералы произвела, попровиантской бы части место ему достала или по другой по какой по такой же.Ну, конечно, дела бы за него сама вела с подрядчиками-то: ему где - плох!Дом-то бы не такой состроила, как этот. Не одну бы тысячу душ купила. Атеперь не могу. Тут надо прежде в генеральском обществе себязарекомендовать, - а я как зарекомендую? - ни по-французски, ни по-каковскипо-ихнему не умею. Скажут: манер не имеет, только на Сенной ругатьсягодится. Вот и не гожусь. Неученье - тьма. Подлинно: ученье свет, неученье -тьма". Вот именно этот подслушанный разговор и привел Марью Алексевну кубеждению, что беседы с Дмитрием Сергеичем не только не опасны для Верочки,- это она и прежде думала, - а даже принесут ей пользу, помогут ее заботам,чтобы Верочка бросила глупые неопытные девические мысли и поскорее покончилавенчаньем дело с Михаилом Иванычем.

IX

Отношения Марьи Алексевны к Лопухову походят на фарс, сама МарьяАлексевна выставляется через них в смешном виде. То и другое решительнопротив моей воли. Если бы я хотел заботиться о том, что называется у насхудожественностью, я скрыл бы отношения Марьи Алексевны к Лопухову, рассказо которых придает этой части романа водевильный характер. Скрыть их было былегко. Существенный ход дела мог быть объяснен и без них. Что удивительногобыло бы, что учитель и без дружбы с Марьею Алексевною имел бы случаиговорить иногда, хоть изредка, по нескольку слов с девушкою, в семействекоторой дает уроки? Разве много нужно слов, чтоб росла любовь? В содействииМарьи Алексевны вовсе не было нужды для той развязки, какую получила встречаВерочки с Лопуховым. Но я рассказываю дело не так, как нужно для доставлениямне художнической репутации, а как оно было. Я как романист очень огорчентем, что написал несколько страниц, унижающихся до водевильности. Мое намерение выставлять дело, как оно было, а не так, как мне удобнеебыло бы рассказывать его, делает мне и другую неприятность: я оченьнедоволен тем, что Марья Алексевна представляется в смешном виде сразмышлениями своими о невесте, которую сочинила Лопухову, с такими жефантастическими отгадываниями содержания книг, которые давал ЛопуховВерочке, с рассуждениями о том, не обращал ли людей в папскую веру ФилиппЭгалите и какие сочинения писал Людовик XIV. Ошибаться может каждый, ошибкимогут быть нелепы, если человек судит о вещах, чуждых его понятиям; но былобы несправедливо выводить из нелепых промахов Марьи Алексевны, что еерасположение к Лопухову основывалось лишь на этих вздорах: нет, никакиефантазии о богатой невесте и благочестии Филиппа Эгалите ни на минуту незатмили бы ее здравого смысла, если бы в действительных поступках и словахЛопухова было заметно для нее хотя что-нибудь подозрительное. Но ондействительно держал себя так, как, по мнению Марьи Алексевны, мог держатьсебя только человек в ее собственном роде; ведь он молодой, бойкий человек,не запускал глаз за корсет очень хорошенькой девушки, не таскался за нею последам, играл с Марьею Алексевною в карты без отговорок, не отзывался, что"лучше я посижу с Верою Павловною", рассуждал о вещах в духе, которыйказался Марье Алексевне ее собственным духом; подобно ей, он говорил, чтовсе на свете делается для выгоды, что, когда плут плутует, нечего тутприходить в азарт и вопиять о принципах чести, которые следовало бысоблюдать этому плуту, что и сам плут вовсе не напрасно плут, а таким ему инадобно быть по его обстоятельствам, что не быть ему плутом, - не говоря ужо том, что это невозможно, - было бы нелепо, просто сказать глупо с егостороны. Да, Марья Алексевна была права, находя много родственного себе вЛопухове. Я понимаю, как сильно компрометируется Лопухов в глазах просвещеннойпублики сочувствием Марьи Алексевны к его образу мыслей. Но я не хочу даватьпотачки никому и не прячу этого обстоятельства, столь вредного для репутацииЛопухова, хоть и доказал, что мог утаить такую дурную сторону отношенийЛопухова в семействе Розальских; я делаю даже больше: я сам принимаюсьобъяснять, что он именно заслуживал благосклонность Марьи Алексевны. Действительно, из разговора Лопухова с Верочкою обнаруживается, чтообраз его мыслей гораздо легче мог показаться хорош людям вроде МарьиАлексевны, чем красноречивым партизанам разных прекрасных идей {39}. Лопуховвидел вещи в тех самых чертах, в каких представляются они всей массе родачеловеческого, кроме партизанов прекрасных идей. Если Марья Алексевна моглаповторить с удовольствием от своего лица его внушения Верочке по вопросу опредложении Сторешникова, то и он мог бы с удовольствием подписать "правда"под ее пьяною исповедью Верочке. Сходство их понятий было так велико, чтопросвещенные и благородные романисты, журналисты и другие поучатели нашейпублики давно провозгласили: "эти люди вроде Лопухова ничем не разнятся отлюдей вроде Марьи Алексевны". Если столь просвещенные и благородные писателитак поняли людей вроде Лопухова, то неужели мы будем осуждать МарьюАлексевну за то, что она не рассмотрела в Лопухове ничего, кроме того, чтопоняли в людях его разряда лучшие наши писатели, мыслители и назидатели? Конечно, если бы Марья Алексевна знала хотя половину того, что знаютэти писатели, у ней достало бы ума сообразить, что Лопухов плохая компаниядля нее. Но, кроме того, что она была женщина неученая, она имеет и другоеизвинение своей ошибке: Лопухов не договаривался с нею до конца. Он былпропагандист, но не такой, как любители прекрасных идей, которые постояннохлопочут о внушении Марьям Алексевнам благородных понятий, какими восхищенысами в себе. Он имел столько рассудительности, чтобы не выпрямлять5О-летнего дерева. Он и она понимали факты одинаково и толковали о них. Какчеловек, теоретически образованный, он мог делать из фактов выводы, которыхне умели делать люди, подобные Марье Алексевне, не знающие ничего, кромеобыденных личных забот да ходячих афоризмов простонародной общечеловеческоймудрости: пословиц, поговорок и тому подобных старых и старинных, древних иветхих изречений. Но до выводов у них дело не доходило. Если бы, например,он стал объяснять, что такое "выгода", о которой он толкует с Верочкою, бытьможет, Марья Алексевна поморщилась бы, увидев, что выгода этой выгоды несовсем сходна с ее выгодою, но Лопухов не объяснял этого Марье Алексевне, ав разговоре с Верочкою также не было такого объяснения, потому что Верочказнала, каков смысл этого слова в тех книгах, по поводу которых они вели свойразговор. Конечно, и то правда, что, подписывая на пьяной исповеди МарьиАлексевны "правда", Лопухов прибавил бы: "а так как, по вашему собственномупризнанию, Марья Алексевна, новые порядки лучше прежних, то я и не запрещаюхлопотать о их заведении тем людям, которые находят себе в том удовольствие;что же касается до глупости народа, которую вы считаете помехою заведениюновых порядков, то, действительно, она помеха делу; но вы сами не будетеспорить, Марья Алексевна, что люди довольно скоро умнеют, когда замечают,что им выгодно стало поумнеть, в чем прежде не замечалась ими надобность; высогласитесь также, что прежде и не было им возможности научиться уму-разуму,а доставьте им эту возможность, то, пожалуй, ведь они и воспользуются ею".Но до этого он не договаривался с Марьею Алексевною, и даже не поосторожности, хотя был осторожен, а просто по тому же внушению здравогосмысла и приличия, по которому не говорил с нею на латинском языке и неутруждал ее слуха очень интересными для него самого рассуждениями о новейшихуспехах медицины: он имел настолько рассудка и деликатности, чтобы не мучитьчеловека декламациями, непонятными для этого человека. Но все это я говорю только в оправдание недосмотра Марьи Алексевны, неуспевшей вовремя раскусить, что за человек Лопухов, а никак не в оправданиесамому Лопухову. Лопухова оправдывать было бы нехорошо, а почему нехорошо,узришь ниже. Люди, которые, не оправдывая его, захотели бы, по человеколюбиюсвоему, извинить его, не могли бы извинить. Например, они сказали бы визвинение ему, что он был медик и занимался естественными науками, а эторасполагает к материалистическому взгляду. Но такое извинение очень плохо.Мало ли какие науки располагают к такому же взгляду? - и математические, иисторические, и общественные, да и всякие другие. Но разве все геометры,астрономы, все историки, политико-экономы, юристы, публицисты и всякиедругие ученые так уж и материалисты? Далеко нет. Стало быть, Лопухов неизбавляется от своей вины. Сострадательные люди, не оправдывающие его, моглибы также сказать ему в извинение, что он не совершенно лишен некоторыхпохвальных признаков: сознательно и твердо решился отказаться от всякихжитейских выгод и почетов для работы на пользу другим, находя, чтонаслаждение такою работою - лучшая выгода для него; на девушку, которая былатак хороша, что он влюбился в нее, он смотрел таким чистым взглядом, какимне всякий брат глядит на сестру; но против этого извинения его материализмунадобно сказать, что ведь и вообще нет ни одного человека, который был бысовершенно без всяких признаков чего-нибудь хорошего, и что материалисты,каковы бы там они ни были, все-таки материалисты, а этим самым уже решено идоказано, что они люди низкие и безнравственные, которых извинять нельзя,потому что извинять их значило бы потворствовать материализму. Итак, неоправдывая Лопухова, извинить его нельзя. А оправдать его тоже не годится,потому что любители прекрасных идей и защитники возвышенных стремлений,объявившие материалистов людьми низкими и безнравственными, в последнеевремя так отлично зарекомендовали себя со стороны ума, да и со стороныхарактера, в глазах всех порядочных людей, материалистов ли, или нематериалистов, что защищать кого-нибудь от их порицаний стало деломизлишним, а обращать внимание на их слова стало делом неприличным.

X

Разумеется, главным содержанием разговоров Верочки с Лопуховым было нето, какой образ мыслей надобно считать справедливым, но вообще они говорилимежду собою довольно мало, и длинные разговоры у них, бывавшие редко, шлитолько о предметах посторонних, вроде образа мыслей и тому подобных сюжетов.Ведь они знали, что за ними следят два очень зоркие глаза. Потому о главномпредмете, их занимавшем, они обменивались лишь несколькими словами -обыкновенно в то время, как перебирали ноты для игры и пения. А этот главныйпредмет, занимавший так мало места в их не слишком частых длинныхразговорах, и даже в коротких разговорах занимавший тоже лишь незаметноеместо, этот предмет был не их чувство друг к другу, - нет, о чувстве они неговорили ни слова после первых неопределенных слов в первом их разговоре напраздничном вечере: им некогда было об этом толковать; в две-три минуты,которые выбирались на обмен мыслями без боязни подслушивания, едва успевалиони переговорить о другом предмете, который не оставлял им ни времени, ниохоты для объяснений в чувствах, - это были хлопоты и раздумья о том, когдаи как удастся Верочке избавиться от ее страшного положения. На следующее же утро после первого разговора с нею Лопухов ужеразузнавал о том, как надобно приняться за дело о ее поступлении в актрисы.Он знал, что девушке представляется много неприятных опасностей на пути ксцене, но полагал, что при твердом характере может она пробиться прямоюдорогою. Оказалось не так. Пришедши через два дня на урок, он должен былсказать Верочке: "советую вам оставить мысль о том, чтобы сделатьсяактрисою". - "Почему?" - "Потому, что уж лучше было бы вам идти за вашегожениха". На том разговор и прекратился. Это было сказано, когда он и Верочкабрали ноты, он - чтобы играть, она - чтобы петь. Верочка повесила былоголову и несколько раз сбивалась с такта, хотя пела пьесу очень знакомую.Когда пьеса кончилась и они стали говорить о том, какую выбрать теперьдругую, Верочка уже сказала: "А это мне казалось самое лучшее. Тяжело былоуслышать, что это невозможно. Ну - труднее будет жить, а все-таки можнобудет жить. Пойду в гувернантки". Когда он опять был через два дня у них, она сказала: - Я не могла найти, через кого бы мне искать места гувернантки.Похлопочите, Дмитрий Сергеич: кроме вас некому. - Жаль, у меня мало знакомых, которые могли бы тут быть полезны.Семейства, в которых я даю или давал уроки, все люди небогатые, и ихзнакомые почти все такие же, но попробуем. - Друг мой, я отнимаю у вас время, но как же быть. - Вера Павловна, нечего говорить о моем времени, когда я ваш друг. Верочка и улыбнулась, и покраснела: она сама не заметила, как имя"Дмитрий Сергеич" заменилось у ней именем "друга". Лопухов тоже улыбнулся. - Вы не хотели этого сказать, Вера Павловна, - отнимите у меня это имя,если жалеете, что дали его. Верочка улыбнулась: - Поздно, - и покраснела, - и не жалею, - и покраснела еще больше. - Если будет надобно, то увидите, что верный друг. Они пожали друг другу руки. Вот вам и все первые два разговора после того вечера. Через два дня в "Полицейских ведомостях" было напечатано объявление,что "благородная девица, говорящая по-французски и по-немецки и проч., ищетместа гувернантки и что спросить о ней можно у чиновника такого-то, вКоломне, в NN улице, в доме NN".

Теперь Лопухову пришлось, действительно, тратить много времени по делуВерочки. Каждое утро он отправлялся, большею частью пешком, с Выборгскойстороны в Коломну {40} к своему знакомому, адрес которого был выставлен вобъявлении. Путешествие было далекое; но другого такого знакомого, поближе кВыборгской стороне, не нашлось; ведь надобно было, чтобы в знакомомсоединялось много условий: порядочная квартира, хорошие семейныеобстоятельства, почтенный вид. Бедная квартира поведет к предложениюневыгодных условий гувернантке; без почтенности и видимой хорошей семейнойжизни рекомендующего лица не будут иметь выгодного мнения о рекомендуемойдевушке. А своего адреса уж, конечно, никак не мог Лопухов выставить вобъявлении: что подумали бы о девушке, о которой некому позаботиться, кромекак студенту! Таким образом Лопухов и делал порядочный моцион. Забрав учиновника адресы являющихся искать гувернантку, он пускался продолжатьпутешествие: чиновник говорил, что он дальний родственник девушки, и толькопосредник, а есть у ней племянник, который завтра сам приедет переговоритьпообстоятельнее. Племянник, вместо того чтобы приезжать, приходил,всматривался в людей и, разумеется, большею частию оставался недоволенобстановкою: в одном семействе слишком надменны; в другом - мать семействахороша, отец дурак, в третьем наоборот, и т. д., в иных и можно бы жить, даусловия невозможные для Верочки; или надобно говорить по-английски, - она неговорит; или хотят иметь собственно не гувернантку, а няньку, или люди всемхороши, кроме того, что сами бедны, и в квартире нет помещения длягувернантки, кроме детской, с двумя большими детьми, двумя малютками,нянькою и кормилицею. Но объявления продолжали являться в "Полицейскихведомостях", продолжали являться и ищущие гувернантки, и Лопухов не терялнадежды.

В этих поисках прошло недели две. На пятый день поисков, когда Лопухов,возвратившись из хождений по Петербургу, лежал на своей кушетке, Кирсановсказал: - Дмитрий, ты стал плохим товарищем мне в работе. Пропадаешь каждыйдень на целое утро, и на половину дней пропадаешь по вечерам. Нахваталсяуроков, что ли? Так время ли теперь набирать их? Я хочу бросить и те,которые у меня есть. У меня есть рублей 40 - достанет на три месяца доокончания курса. А у тебя было больше денег в запасе, кажется, рублей досотни? - Больше, до полутораста. Да у меня не уроки: я их бросил все, кромеодного. У меня дело. Кончу его - не будешь на меня жаловаться, что отстаю оттебя в работе. - Какое же? - Видишь, на том уроке, которого я не бросил, семейство дрянное, а внем есть порядочная девушка. Хочет быть гувернанткой, чтоб уйти отсемейства. Вот я ищу для нее места. - Хорошая девушка? - Хорошая. - Ну, это хорошо. Ищи. - Тем разговор и кончился. Эх, господа Кирсанов и Лопухов, ученые вы люди, а не догадались, чтоособенно-то хорошо! Положим, и то хорошо, о чем вы говорили. Кирсанов и неподумал спросить, хороша ли собою девушка, Лопухов и не подумал упомянуть обэтом. Кирсанов и не подумал сказать: "да ты, брат, не влюбился ли, чтобольно усердно хлопочешь". Лопухов и не подумал сказать: "а я, брат, оченьею заинтересовался", или, если не хотел говорить этого, то и не подумалзаметить в предотвращение такой догадки: "ты не подумай, Александр, что явлюбился". Им, видите ли, обоим думалось, что когда дело идет об избавлениичеловека от дурного положения, то нимало не относится к делу, красиво лилицо у этого человека, хотя бы он даже был и молодая девушка, а овлюбленности или невлюбленности тут нет и речи. Они даже и не подумали того,что думают это; а вот это-то и есть самое лучшее, что они и не замечали, чтодумают это. А впрочем, не показывает ли это проницательному сорту читателей(большинству записных литературных людей показывает - ведь оно состоит изпроницательнейших господ), не показывает ли это, говорю я, что Кирсанов иЛопухов были люди сухие, без эстетической жилки? Это было еще недавно моднымвыражением у эстетических литераторов {41} с возвышенными стремлениями:"эстетическая жилка", может быть, и теперь остается модным у них движением -не знаю, я давно их не видал. Натурально ли, чтобы молодые люди, если в нихесть капля вкуса и хоть маленький кусочек сердца, не поинтересовалисьвопросом о лице, говоря про девушку? Конечно, это люди без художественногочувства (эстетической жилки). А по мнению других, изучавших натуру человекав кругах, еще более богатых эстетическим чувством, чем компания нашихэстетических литераторов, молодые люди в таких случаях непременно потолкуюто женщине даже с самой пластической стороны. Оно так и было, да не теперь,господа; оно и теперь так бывает, да не в той части молодежи, которая одна иназывается нынешней молодежью. Это, господа, странная молодежь.

XI

- Что, мой друг, все еще нет места? - Нет еще, Вера Павловна; но не унывайте, найдется. Каждый день я бываюв двух, в трех семействах. Нельзя же, чтобы не нашлось, наконец, порядочное,в котором можно жить. - Ах, но если бы вы знали, мой друг, как тяжело, тяжело мне оставатьсяздесь. Когда мне не представлялось близко возможности избавиться от этогоунижения, этой гадости, я насильно держала себя в каком-то мертвомбесчувствии. Но теперь, мой друг, слишком душно в этом гнилом, гадкомвоздухе. - Терпение, терпение, Вера Павловна, найдем! В этом роде были разговоры с неделю. - Вторник: - Терпение, терпение, Вера Павловна, найдем. - Друг мой, сколько хлопот вам, сколько потери времени! Чем явознагражу вас? - Вы вознаградите меня, мой друг, если не рассердитесь. Лопухов сказал и смутился. Верочка посмотрела на него - нет, он не точто не договорил, он не думал продолжать, он ждет от нее ответа. - Да за что же, мой друг, что вы сделали? Лопухов еще больше смутился и как будто опечалился. - Что с вами, мой друг? - Да, вы и не заметили, - он сказал это так грустно, и потом засмеялсятак весело. - Ах, боже мой, как я глуп, как я глуп! Простите меня, мой друг! - Ну, что такое? - Ничего. Вы уж наградили меня. - Ах, вот что! Какой же вы чудак! - Ну, хорошо, зовите так. В четверг было Гамлетовское испытание по Саксону Грамматику. После тогона несколько дней Марья Алексевна дает себе некоторый (небольшой) отдых внадзоре. Суббота. После чаю Марья Алексевна уходит считать белье, принесенноепрачкою. - Мой друг, дело, кажется, устроится. - Да? - Если так... ах, боже мой... ах, боже мой, скорее! Я, кажется,умру, если это еще продлится. Когда же и как? - Решится завтра. Почти, почти несомненная надежда. - Что же, как же? - Держите себя смирно, мой друг: заметят! Вы чуть не прыгаете отрадости. Ведь Марья Алексевна может сейчас войти за чем-нибудь. - А сам хорош! Вошел, сияет, так что маменька долго смотрела на вас. - Что ж, я ей сказал, отчего я весел, я заметил, что надобно было ейсказать, я так и сказал: "я нашел отличное место". - Несносный, несносный! Вы занимаетесь предостережениями мне и до сихпор ничего не сказали. Что же, говорите, наконец. - Нынче поутру Кирсанов, - вы знаете, мой друг, фамилия моего товарищаКирсанов... - Знаю, несносный, несносный, знаю! Говорите же скорее, без этихглупостей. - Сами мешаете, мой друг! - Ах, боже мой! И все замечания, вместо того чтобы говорить дело. Я незнаю, что я с вами сделала бы - я вас на колени поставлю: здесь нельзя, -велю вам стать на колени на вашей квартире, когда вы вернетесь домой, ичтобы ваш Кирсанов смотрел и прислал мне записку, что вы стояли на коленях,- слышите, что я с вами сделаю? - Хорошо, я буду стоять на коленях. А теперь молчу. Когда исполнюнаказание, буду прощен, тогда и буду говорить. - Прощаю, только говорите, несносный. - Благодарю вас. Вы прощаете, Вера Павловна, когда сами виноваты. Самивсе перебивали. - Вера Павловна? Это что? А ваш друг где же? - Да, это был выговор, мой друг. Я человек обидчивый и суровый. - Выговоры? Вы смеете давать мне выговоры? Я не хочу вас слушать. - Не хотите? - Конечно, не хочу! Что мне еще слушать? Ведь вы уж все сказали; чтодело почти кончено, что завтра оно решится, - видите, мой друг, ведь вы самиеще ничего не знаете нынче. Что же слушать? До свиданья, мой друг! - Да послушайте, мой друг... Друг мой, послушайте же? - Не слушаю и ухожу. - Вернулась. - Говорите скорее, не будуперебивать. Ах, боже мой, если б вы знали, как вы меня обрадовали! Дайтевашу руку. Видите, как крепко, крепко жму. - А слезы на глазах зачем? - Благодарю вас, благодарю вас. - Нынче поутру Кирсанов дал мне адрес дамы, которая назначила мнезавтра быть у нее. Я лично незнаком с нею, но очень много слышал о ней отнашего общего знакомого, который и был посредником. Мужа ее знаю я сам, - мывиделись у этого моего знакомого много раз. Судя по всему этому, я уверен,что в ее семействе можно жить. А она, когда давала адрес моему знакомому,для передачи мне, сказала, что уверена, что сойдется со мною в условиях.Стало быть, мой друг, дело можно считать почти совершенно конченным. - Ах, как это будет хорошо! Какая радость! - твердила Верочка. - Но яхочу знать это скорее, как можно скорее. Вы от нее проедете прямо к нам? - Нет, мой друг, это возбудит подозрения. Ведь я бываю у вас только дляуроков. Мы сделаем вот что. Я пришлю по городской почте письмо к МарьеАлексевне, что не могу быть на уроке во вторник и переношу его на среду.Если будет написано: на среду утро - значит, дело состоялось; на среду вечер- неудача. Но почти несомненно "на утро". Марья Алексевна это расскажет иФеде, и вам, и Павлу Константинычу. - Когда же придет письмо? - Вечером. - Как долго! Нет, у меня не достанет терпенья. И что ж я узнаю изписьма? Только "да" - и потом ждать до среды! Это мученье! Если "да", я какможно скорее уеду к этой даме. Я хочу знать тотчас же. Как же это сделать? Ясделаю вот что: я буду ждать вас на улице, когда вы пойдете от этой дамы. - Друг мой, да это было бы еще неосторожнее, чем мне приехать к вам.Нет, уже лучше я приеду. - Нет, здесь, может быть, нельзя было б и говорить. И, во всякомслучае, маменька стала бы подозревать. Нет, лучше так, как я вздумала. Уменя есть такой густой вуаль, что никто не узнает. - А что же, и в самом деле, кажется, это можно. Дайте подумать. - Некогда думать. Маменька может войти каждую минуту. Где живет этадама? - В Галерной, подле моста. - Во сколько часов вы будете у нее? - Она назначила в двенадцать. - С двенадцати я буду сидеть на Конногвардейском бульваре, на последнейскамье того конца, который ближе к мосту. Я сказала, что на мне будет густойвуаль. Но вот вам примета: я буду держать в руке сверток нот. Если меня ещене будет, значит, меня задержали... Но вы садитесь на эту скамью и ждите. Ямогу опоздать, но буду непременно. Как я хорошо придумала! Как я вамблагодарна! Как я буду счастлива! Что ваша невеста,/Дмитрий Сергеич? Вы ужразжалованы из друзей в Дмитрия Сергеича. Как я рада, как я рада! - Верочкапобежала к фортепьяно и начала играть. - Друг мой, какое унижение искусства! Какая порча вашего вкуса! Оперыброшены для галопов! - Брошены, брошены! Через несколько минут вошла Марья Алексевна. Дмитрий Сергеич поиграл снею в преферанс вдвоем, сначала выигрывал, потом дал отыграться, дажепроиграл 35 копеек, - это в первый раз снабдил он ее торжеством и, уходя,оставил ее очень довольною, - не деньгами, а собственно торжеством: естьчисто идеальные радости у самых погрязших в материализме сердец, чем идоказывается, что материалистическое объяснение жизни неудовлетворительно.

XII. Первый сон Верочки

B снится Верочке сон. Снится ей, что она заперта в сыром, темном подвале. И вдруг дверьрастворилась, и Верочка очутилась в поле, бегает, резвится и думает: "как жеэто я могла не умереть в подвале?" - "это потому, что я не видала поля; еслибы я видала его, я бы умерла в подвале", - и опять бегает, резвится. Снитсяей, что она разбита параличом, и она думает: "как же это я разбитапараличом? Это бывают разбиты старики, старухи, а молодые девушки небывают". - "бывают, часто бывают, - говорит чей-то незнакомый голос, - а тытеперь будешь здорова, вот только я коснусь твоей руки, - видишь, ты уж издорова, вставай же". - Кто ж это говорит? - А как стало легко! - всяболезнь прошла, - и Верочка встала, идет, бежит, и опять на поле, и опятьрезвится, бегает, и опять думает: "как же это я могла переносить паралич?" -"это потому, что я родилась в параличе, не знала, как ходят и бегают; а еслиб знала, не перенесла бы", - и бегает, резвится. А вот идет по полю девушка,- как странно! - и лицо, и походка, все меняется, беспрестанно меняется вней; вот она англичанка, француженка, вот она уж немка, полячка, вот стала ирусская, опять англичанка, опять немка, опять русская, - как же это у нейвсе одно лицо? Ведь англичанка не похожа на француженку, немка на русскую, ау ней и меняется лицо, и все одно лицо, - какая странная! И выражение лицабеспрестанно меняется: какая кроткая! какая сердитая! вот печальная, вотвеселая, - все меняется! а все добрая, - как же это, и когда сердитая, вседобрая? но только, какая же она красавица! как ни меняется лицо, с каждоюпеременою все лучше, все лучше. Подходит к Верочке. -"Ты кто?" - "Он преждезвал меня: Вера Павловна, а теперь зовет: мой друг". - "А, так это ты, таВерочка, которая меня полюбила?" - "Да, я вас очень люблю. Только кто жевы?" - "Я невеста твоего жениха". - "Какого жениха?" - "Я не знаю. Я не знаюсвоих женихов. Они меня знают, а мне нельзя их знать: у меня их много. Тыкого-нибудь из них выбери себе в женихи, только из них, из моих женихов". -"Я выбрала..." - "Имени мне не нужно, я их не знаю. Но только выбирай изних, из моих женихов. Я хочу, чтоб мои сестры и женихи выбирали только другдруга. Ты была заперта в подвале? Была разбита параличом?" - "Была". -"Теперь избавилась?" - "Да". - "Это я тебя выпустила, я тебя вылечила. Помниже, что еще много невыпущенных, много невылеченных. Выпускай, лечи. Будешь?"- "Буду. Только как же вас зовут? мне так хочется знать". - "У меня многоимен. У меня разные имена. Кому как надобно меня звать, такое имя я ему исказываю. Ты меня зови любовью к людям. Это и есть мое настоящее имя. Менянемногие так зовут. А ты зови так". - И Верочка идет по городу: вот подвал,- в подвале заперты девушки. Верочка притронулась к замку, - замок слетел:"идите" - они выходят. Вот комната, - в комнате лежат девушки, разбитыпараличом: "вставайте" - они встают, идут, и все они опять на поле, бегают,резвятся, - ах, как весело! с ними вместе гораздо веселее, чем одной! Ах,как весело!

XIII

В последнее время Лопухову некогда было видеться с своимиакадемическими знакомыми. Кирсанов, продолжавший видеться с ними, на вопросыо Лопухове отвечал, что у него, между прочим, вот какая забота, и один из ихобщих приятелей, как мы знаем, дал ему адрес дамы, к которой теперьотправлялся Лопухов. "Как отлично устроится, если это будет так, - думал Лопухов по дороге кней: - через два, много через два с половиною года, я буду иметь кафедру.Тогда можно будет жить. А пока она проживет спокойно у Б., - если только Б.действительно хорошая женщина, - да в этом нельзя и сомневаться". Действительно, Лопухов нашел в г-же Б. женщину умную, добрую, безпретензий, хотя по службе мужа, по своему состоянию, родству она бы иметьбольшие претензия. Ее условия были хороши, семейная обстановка для Верочкиочень покойна, - все оказалось отлично, как и ждал Лопухов. Г-жа Б. такженаходила удовлетворительными ответы Лопухова о характере Верочки; делобыстро шло на лад, и, потолковав полчаса, г-жа Б. сказала, что "если вашамолоденькая тетушка будет согласна на мои условия, прошу ее переселяться комне, и чем скорее, тем приятнее для меня". - Она согласна; она уполномочила меня согласиться за нее. Но теперь,когда мы решили, я должен сказать вам то, о чем напрасно было бы говоритьпрежде, чем сошлись мы. Эта девушка мне не родственница. Она дочь чиновника,у которого я даю уроки. Кроме меня, она не имела человека, которому могла быпоручить хлопоты. Но я совершенно посторонний человек ей. - Я это знала, мсье Лопухов. Вы, профессор N (она назвала фамилиюзнакомого, через которого получен был адрес) и ваш товарищ, говоривший с нимо вашем деле, знаете друг друга за людей достаточно чистых, чтобы вам можнобыло говорить между собою о дружбе одного из вас с молодою девушкою, некомпрометируя эту девушку во мнении других двух. А N такого же мнения обомне, и, зная, что я ищу гувернантку, он почел себя вправе сказать мне, чтоэта девушка не родственница вам. Не порицайте его за нескромность, - оночень хорошо знает меня. Я тоже честный человек, мсье Лопухов, и поверьте, японимаю кого можно уважать. Я верю N столько же, как сама себе, а N вамстолько же, как сам себе. Но N не знал ее имени, теперь, кажется, я могу ужеспросить его, ведь мы кончили, и нынче-завтра она войдет в наше семейство. - Ее зовут Вера Павловна Розальская. - Теперь еще объяснение с моей стороны. Вам может казаться странным,что я, при своей заботливости о детях, решилась кончить дело с вами, невидев ту, которая будет иметь такое близкое отношение к моим детям. Но яочень, очень хорошо знаю, из каких людей состоит ваш кружок. Я знаю, что,если один из вас принимает такое дружеское участие в человеке, то этотчеловек должен быть редкой находкой для матери, желающей видеть свою дочьдействительно хорошим человеком. Потому осмотр мне казался совершенноизлишнею неделикатностью. Я говорю комплимент не вам, а себе. - Я очень рад теперь за m-lle Розальскую. Ее домашняя жизнь была тактяжела, что она чувствовала бы себя очень счастливою во всяком сносномсемействе. Но я не мечтал, чтобы нашлась для нее такая действительно хорошаяжизнь, какую она будет иметь у вас. - Да, N говорил мне, что ей было дурно жить в семействе. - Очень дурно. - Лопухов стал рассказывать то, что нужно было знатьг-же Б., чтобы в разговорах с Верою избегать предметов, которые напоминалибы девушке ее прошлые неприятности. Г-жа Б. слушала с участием, наконец,пожала руку Лопухову: - Нет, довольно, мсье Лопухов, или я расчувствуюсь, а в мои лета, -ведь мне под 40, - было бы смешно показать, что я до сих пор не могуравнодушно слушать о семейном тиранстве, от которого сама терпела вмолодости. - Позвольте же сказать еще только одно; это так неважно для вас, что,может быть, и не было бы надобности говорить. Но все-таки лучшепредупредить. Теперь она бежит от жениха, которого ей навязывает мать. Г-жа Б. задумалась. Лопухов смотрел, смотрел на нее и тоже задумался. - Если не ошибаюсь, это обстоятельство не кажется для вас такиммаловажным, каким представлялось мне? Г-жа Б. казалась совершенно расстроенною. - Простите меня, - продолжал он, видя, что она совершенно растерялась:- простите меня, но я вижу, что это вас затрудняет. - Да, это дело очень серьезное, мсье Лопухов. Уехать из дома противволи родных, - это, конечно, уже значит вызывать сильную ссору. Но это, какя вам говорила, было бы еще ничего. Если бы она бежала только от грубости итиранства их, с ними было бы можно уладить так или иначе, - в крайнемслучае, несколько лишних денег, и они удовлетворены. Это ничего. Но... такаямать навязывает ей жениха; значит, жених богатый, очень выгодный. - Конечно, - сказал Лопухов совершенно унылым тоном. - Конечно, мсье Лопухов, конечно, богатый; вот это-то меня и смутило.Ведь в таком случае мать не может быть примирена ничем. А вы знаете правародителей! В этом случае они воспользуются ими вполне. Они начнут процесс{42} и поведут его до конца. Лопухов встал. - Итак, мне остается просить вас, чтобы то, что было говорено мною,было забыто вами. - Нет, останьтесь. Дайте же мне хоть сколько-нибудь оправдаться передвами. Боже мой, как дурна должна я казаться в ваших глазах? То, что должнозаставлять каждого порядочного человека сочувствовать, защищать, - это самоеостанавливает меня. О, какие мы жалкие люди! На нее в самом деле было жалко смотреть: она не прикидывалась. Ей былов самом деле больно. Довольно долго ее слова были бессвязны, - так она быласконфужена за себя; потом мысли ее пришли в порядок, но и бессвязные, и впорядке, они уже не говорили Лопухову ничего нового. Да и сам он был такжерасстроен. Он был так занят открытием, которое она сделала ему, что не могзаниматься ее объяснениями по случаю этого открытия. Давши ей наговоритьсявволю, он сказал: - Все, что вы говорили в свое извинение, было напрасно. Я обязан былоставаться, чтобы не быть грубым, не заставить вас подумать, что я виню илисержусь. Но, признаюсь вам, я не слушал вас. О, если бы я не знал, что выправы! Да, как это было бы хорошо, если б вы не были правы. Я сказал бы ей,что мы не сошлись в условиях или что вы не понравились мне! - и только, и мыс нею стали бы надеяться встретить другой случай избавления. А теперь, что яей скажу? Г-жа Б. плакала. - Что я ей скажу? - повторял Лопухов, сходя с лестницы. - Как же это ейбыть? Как же это ей быть? - думал он, выходя из Галерной в улицу, котораяведет на Конногвардейский бульвар {43}.

-----

Разумеется, г-жа Б. не была права в том безусловном смысле, в какомправы люди, доказывающие ребятишкам, что месяца нельзя достать рукою. При ееположении в обществе, при довольно важных должностных связях ее мужа, оченьвероятно, даже несомненно, что если бы она уж непременно захотела, чтобыВерочка жила у нее, то Марья Алексевна не могла бы ни вырвать Верочку из еерук, ни сделать серьезных неприятностей ни ей, ни ее мужу, который был быофициальным ответчиком по процессу и за которого она боялась. Но все-такиг-же Б. пришлось бы иметь довольно хлопот, быть может, и некоторыенеприятные разговоры; надобно было бы одолжаться по чужому делу людьми,услуги которых лучше приберечь для своих дел. Кто обязан и какойблагоразумный человек захочет поступать не так, как г-жа Б.? мы нисколько невправе осуждать ее; да и Лопухов не был неправ, отчаявшись за избавлениеВерочки.

XIV

А Верочка давно, давно сидела на условленной скамье, и сколько разначинало быстро, быстро биться ее сердце, когда из-за угла показываласьвоенная фуражка. - Наконец-то! он! друг! - Она вскочила, побежала навстречу. Быть может, он и прибодрился бы, подходя к скамье, но, застигнутыйврасплох, раньше чем ждал показать ей свою фигуру, он был застигнут спасмурным лицом. - Неудача? - Неудача, мой друг. - Да ведь это было так верно? Как же неудача? Отчего же, мой друг? - Пойдемте домой, мой друг, я вас провожу. Поговорим. Я через несколькоминут скажу, в чем неудача. А теперь дайте подумать. Я все еще не собрался смыслями. Надобно придумать что-нибудь новое. Не будем унывать, придумаем. -Он уже прибодрился на последних словах, но очень плохо. - Скажите сейчас, ведь ждать невыносимо. Вы говорите: придуматьчто-нибудь новое - значит то, что мы прежде придумали, вовсе не годится? Мненельзя быть гувернанткою? Бедная я, несчастная я! - Что вас обманывать? Да, нельзя. Я это хотел сказать вам. Но -терпение, терпение, мой друг! Будьте тверды! Кто тверд, добьется удачи. - Ах, мой друг, я тверда, но как тяжело. Они шли несколько минут молча. - Что это? да, она что-то несет в руке под пальто. - Друг мой, вы несете что-то, - дайте, я возьму. - Нет, нет, не нужно. Это не тяжело. Ничего. Опять идут молча. Долго идут. - А ведь я до двух часов не спала от радости, мой друг. А когда яуснула, какой сон видела! Будто я освобождаюсь ив душного подвала, будто ябыла в параличе и выздоровела, и выбежала в поле, и со мной выбежало многоподруг, тоже, как я, вырвавшихся из подвалов, выздоровевших от паралича, инам было так весело, так весело бегать по просторному полю! Не сбылся сон! Ая думала, что уж не ворочусь домой. - Друг мой, дайте же, я возьму ваш узелок, ведь теперь он уж не секрет. Опять идут молча. Долго идут и молчат. - Друг мой, видите, до чего мы договорились с этой дамой: вам нельзяуйти из дому без воли Марьи Алексевны. Это нельзя - нет, нет, пойдем подруку, а то я боюсь за вас. - Нет, ничего, только мне душно под этим вуалем. Она отбросила вуаль. - Теперь ничего, хорошо. - ("Как бледна!") Нет, мой друг, вы не думайте того, что я сказал. Я нетак сказал. Все устроим как-нибудь. - Как устроим, мой милый? это вы говорите, чтобы утешить меня. Ничегонельзя сделать. Он молчит. Опять идут молча. - ("Как бледна! как бледна!") Мой друг, есть одно средство. - Какое,мой милый? - Я вам скажу, мой друг, но только, когда вы несколькоуспокоитесь. Об этом надобно будет вам рассудить хладнокровно. - Говорите сейчас! Я не успокоюсь, пока не услышу. - Нет; теперь вы слишком взволнованы, мой друг. Теперь вы не можетепринимать важных решений. Через несколько времени. Скоро. Вот подъезд. Досвиданья, мой друг. Как только увижу, что вы будете отвечать хладнокровно, явам скажу. - Когда же? - Послезавтра на уроке. - Слишком долго! - Нарочно буду завтра. - Нет, скорее! - Нынче вечером. - Нет, я вас не отпущу. Идите со мною. Я не спокойна, вы говорите; я немогу судить, вы говорите, - хорошо, обедайте у нас. Вы увидите, что я будуспокойна. После обеда маменька спит, и мы можем говорить. - Но как же я войду к вам? Если мы войдем вместе, ваша маменька будетопять подозревать. - Подозревать! - что мне! Нет, мой друг, и для этого вам лучше ужвойти. Ведь я шла с поднятым вуалем, нас могли видеть. - Ваша правда.

XV

Марья Алексевна очень удивилась, увидев дочь и Лопухова входящимивместе. Самыми пристальными глазами принялась она всматриваться в них. - Я зашел к вам, Марья Алексевна, сказать, что послезавтра вечер у менязанят, и я вместо того приду па урок завтра. Позвольте мне сесть. Я оченьустал и расстроен. Мне хочется отдохнуть. - В самом деле, что с вами, Дмитрий Сергеич? Вы ужасно пасмурны. С амурных дел они, или так встречались? Как бы с амурных дел, он бы былвеселый. А ежели бы в амурных делах они поссорились, по ее несоответствию наего желание, тогда бы, точно, он был сердитый, только тогда они ведьпоссорились бы, - не стал бы ее провожать. И опять она прошла прямо в своюкомнату и на него не поглядела, а ссоры незаметно, - нет, видно, таквстретились. А черт их знает, надо глядеть в оба. - Я-то ничего особенного, Марья Алексевна, а вот Вера Павловна какбудто бледна, - или мне так показалось? - Верочка-то? С ней бывает. - А может быть, мне только так показалось. У меня, признаюсь вам, отвсех мыслей голова кругом идет. - Да что же такое, Дмитрий Сергеич? Уж не с невестой ли какаяразмолвка? - Нет, Марья Алексевна, невестой я доволен. А вот с родными хочуссориться. - Что это вы, батюшка? Дмитрий Сергеич, как это можно с роднымиссориться? Я об вас, батюшка, не так думала. - Да нельзя, Марья Алексевна, такое семейство-то. Требуют от человекабог знает чего, чего он не в силах сделать. - Это другое дело, Дмитрий Сергеич, - всех не наградишь, надо мерузнать, это точно. Ежели так, то есть по деньгам ссора, не могу вас осуждать. - Позвольте мне быть невежею, Марья Алексевна: я так расстроен, чтонадобно мне отдохнуть в приятном и уважаемом мною обществе; а такогообщества я нигде не нахожу, кроме как в вашем доме. Позвольте мненапроситься обедать у вас нынче и позвольте сделать некоторые поручениявашей Матрене. Кажется, тут есть недалеко погреб Денкера {44}, у него виноне бог знает какое, но хорошее. Лицо Марьи Алексевны, сильно разъярившееся при первом слове про обед,сложило с себя решительный гнев при упоминании о Матрене и приняловыжидающий вид: - "посмотрим, голубчик, что-то приложишь от себя к обеду? -у Денкера, - видно, что-нибудь хорошее!" Но голубчик, вовсе не смотря на еелицо, уже вынул портсигар, оторвал клочок бумаги от завалявшегося в немписьма, вынул карандаш и писал. - Если смею спросить, Марья Алексевна, вы какое вино кушаете? - Я, батюшка Дмитрий Сергеич, признаться вам сказать, мало знаю толку ввине, почти что и не пью: не женское дело. "Оно и по роже с первого взгляда было видно, что не пьешь". - Конечно, так, Марья Алексевна, но мараскин пьют даже девицы. Мнепозвольте Написать? - Это что такое, Дмитрий Сергеич? - Просто, не вино даже, можно сказать, а сироп. - Он вынул красненькуюбумажку {45}. - Кажется, будет довольно? - он повел глазами по записке - навсякий случай, дам еще 5 рублей. Доход за три недели, содержание на месяц. Но нельзя иначе, надо хорошуювзятку Марье Алексевне. У Марьи Алексевны глаза покрылись влагою, и лицом неудержимо овладеласладостнейшая улыбка. - У вас есть и кондитерская недалеко? Не знаю, найдется ли готовыйпирог из грецких орехов, - на мой вкус, это самый лучший пирог, МарьяАлексевна; но если нет такого, - какой есть, не взыщите. Он отправился в кухню и послал Матрену делать покупки. - Кутнем ныне, Марья Алексевна. Хочу пропить ссору с родными. Почему некутнуть, Марья Алексевна? Дело с невестой на лад идет. Тогда не так заживем,- весело заживем, - правда, Марья Алексевна? - Правда, батюшка Дмитрий Сергеич. То-то, я смотрю, что-то уж выденьгами-то больно сорите, чего я от вас не ждала, как от человекаосновательного. Видно, от невесты задаточек получили? - Задаточка не получил, Марья Алексевна, а если деньги завелись, токутнуть можно. Что задаточек? Тут не в задаточке дело. Что задаточками-топробавляться? Дело надо начистоту вести, а то еще подозренье будет. Да инеблагородно, Марья Алексевна. - Неблагородно, Дмитрий Сергеич, точно, неблагородно. По-моему, надо вовсем благородство соблюдать. - Правда ваша, Марья Алексевна. С полчаса или с три четверти часа, остававшиеся до обеда, шел самыйлюбезный разговор в этом роде о всяких благородных предметах. Тут ДмитрийСергеич, между прочим, высказал в порыве откровенности, что его женитьбасильно приблизилась в это время. - А как свадьба Веры Павловны? - МарьяАлексевна ничего не может сказать, потому что не принуждает дочь. - Конечно;но, по его замечанию, Вера Павловна скоро решится на замужество; она емуничего не говорила, только ведь у него глаза-то есть. - Ведь мы с вами,Марья Алексевна, старые воробьи, нас на мякине не проведешь. Мне хоть летнемного, а я тоже старый воробей, тертый калач, так ли, Марья Алексевна? - Так, батюшка, тертый калач, тертый калач! Словом сказать, приятная беседа по душе с Марьею Алексевною так оживилаДмитрия Сергеича, что куда девалась его грусть! он был такой веселый, какимего Марья Алексевна еще никогда не видывала. - Тонкая бестия, шельма этакий!схапал у невесты уж не одну тысячу, - а родные-то проведали, что онкарман-то понабил, да и приступили; а он им: нет, батюшка и матушка, каксын, я вас готов уважать, а денег у меня для вас нет. Экая шельма-то какая!- Приятно беседовать с таким человеком, особенно, когда, услышав, чтоМатрена вернулась, сбегаешь на кухню, сказав, что идешь в свою спальную заносовым платком, и увидишь, что вина куплено на 12 р. 5О коп., - ведь толькотретью долю выпьем за обедом, - и кондитерский пирог в 1 р. 50 коп., - ну,это, можно сказать, брошенные деньги, на пирог-то! но все же останется ипирог: можно будет кумам подать вместо варенья, все же не в убыток, а всбереженье.

XVI

А Верочка сидит в своей комнате. "Хорошо ли я сделала, что заставила его зайти? Маменька смотрела такпристально. "И в какое трудное положение поставила я его! Как остаться обедать? "Боже мой, что со мной, бедной, будет? "Есть одно средство, - говорит он, - нет, мой милый, нет никакогосредства! "Нет, есть средство, - вот оно: окно. Когда будет уже слишком тяжело,брошусь из него. "Какая я смешная: "когда будет слишком тяжело" - а теперь-то? "А когда бросишься в окно, как быстро, быстро полетишь, - будто непадаешь, а в самом деле летишь, - это, должно быть, очень приятно. Толькопотом ударишься о тротуар - ах, как жестко! и больно? нет, я думаю, боли неуспеешь почувствовать, - а только очень жестко! Да ведь это один, самый коротенький миг; а зато перед этим - воздухбудто самая мягкая перина, - расступается так легко, нежно... Нет, этохорошо... "Да, а потом? Будут все смотреть - голова разбитая, лицо разбитое, вкрови, в грязи... Нет, если бы можно было на это место посыпать чистогопеску, - здесь и песок-то все грязный... нет, самого белого, самогочистого... вот бы хорошо было. И лицо бы осталось не разбитое, чистое, непугало бы никого. "А в Париже бедные девушки задушаются чадом. Вот это хорошо; это очень,очень хорошо. А бросаться из окна нехорошо. А это - хорошо. "Как они громко там говорят. Что они говорят? - Нет, ничего не слышно. "И я бы оставила ему записку, в которой бы все написала. Ведь я емутогда сказала: "нынче день моего рождения". Какая смелая тогда я была. Какэто я была такая? Да ведь я тогда была глупенькая, ведь я тогда не понимала. "Да, какие умные в Париже бедные девушки! А что же, разве я не будуумной? Вот, как смешно будет: входят в комнату - ничего не видно, толькоугарно, и воздух зеленый; испугались: что такое? где Верочка? маменькакричит на папеньку: что ты стоишь, выбей окно! - выбили окно, и видят: ясижу у туалета и опустила голову на туалет, а лицо закрыла руками. -"Верочка, ты угорела?" - а я молчу. - "Верочка, что ты молчишь?" -"Ах, даона удушилась" - Начинают кричать, плакать. Ах, как это будет смешно, чтоони будут плакать, и маменька станет рассказывать, как она меня любила. "Да, а ведь он будет жалеть. - Что ж, я ему оставлю записку. "Да, посмотрю, посмотрю, да и сделаю, как бедные парижские девушки.Ведь если я скажу, так сделаю. Я не боюсь. "Да и чего тут бояться? ведь это так хорошо! Только вот подожду, какоеэто средство, про которое он говорит. Да нет, никакого нет. Это только так,он успокаивал меня. "Зачем это люди успокаивают? Вовсе не нужно успокаивать. Разве можноуспокаивать, когда нельзя помочь? Ведь вот он умный, а тоже так сделал.Зачем это он сделал? Это не нужно. "Что ж это он так говорит? Будто ему весело, такой веселый голос! "Неужели он в самом деле придумал средство ? "Да нет, средства никакого нет. "А если б он не придумал, разве бы он был веселый? "Что ж это онпридумал?"

XVII

- Верочка, иди обедать! - крикнула Марья Алексевна. В самом деле, Павел Константиныч возвратился, пирог давно готов, - некондитерский, а у Матрены, с начинкою из говядины от вчерашнего супа. - Марья Алексевна, вы не пробовали никогда перед обедом рюмку водки?Это очень полезно, особенно вот этой, горькой померанцевой. Я вам говорю какмедик. Пожалуйста, попробуйте. Нет, нет, непременно попробуйте. Я как медикпредписываю попробовать. - Разве только медика надобно слушать, и то полрюмочки. - Нет, Марья Алексевна, полрюмочки не принесет пользы. - А сами-то что же, Дмитрий Сергеич? - Стар стал, остепенился, Марья Алексевна. Зарок дал. - В самом деле, согревает как будто бы! - В том и польза, Марья Алексевна, что согревает. "Какой он веселый, в самом деле! Неужели в самом деле есть средство? Икак это он с нею так подружился? А на меня и не смотрит, - ах, какойхитрый!" Сели за стол. - А вот мы с Павлом Константинычем этого выпьем, так выпьем. Эль - этовсе равно, что пиво, - не больше, как пиво. Попробуйте, Марья Алексевна. - Если вы говорите, что пиво, позвольте, - пива почему не выпить! ("Господи, сколько бутылок! Ах, какая я глупенькая! Так вот онадружба-то!") ("Экая шельма какой! Сам-то не пьет. Только губы приложил к своейели-то. А славная эта ель, - и будто кваском припахивает, и сила есть,хорошая сила есть. Когда Мишку с нею окручу, водку брошу, все эту ель станупить. - Ну, этот ума не пропьет! Хоть бы приложился, каналья! Ну, да мне желучше. А поди, чай, ежели бы захотел пить, здоров пить".) - Да вы бы сами выкушали хоть что-нибудь, Дмитрий Сергеич. - Э, на моем веку много выпито, Марья Алексевна, - в запас выпито,надолго станет! Не было дела, не было денег - пил; есть дело, есть деньги, -не нужно вина, и без него весело. И таким образом идет весь обед. Подают кондитерский пирог. - Милая Матрена Степановна, а что к этому следует? - Сейчас, Дмитрий Сергеич, сейчас, - Матрена возвращается с бутылкоюшампанского. - Вера Павловна, вы не пили, и я не пил. Теперь выпьем и мы. Здоровьемоей невесты и вашего жениха! "Что это?" - "Неужели это?" - думает Верочка. - Дай бог вашей невесте и верочкину жениху счастья, - говорит МарьяАлексевна: - а нам, старикам, дай бог поскорее верочкиной свадьбы дождаться. - Ничего, скоро дождетесь, Марья Алексевна. Да, Вера Павловна? Да! "Неужели он в самом деле это говорит?" - думает Верочка. - Да, Вера Павловна, разумеется, да. Говорите же "да". - Да, - говорит Верочка. - Так, Вера Павловна, что понапрасну маменьку вводить в сомнение. "Да",и только. Так теперь надобно второй тост. За скорую свадьбу Веры Павловны!Пейте, Вера Павловна! ничего, хорошо будет. Чокнемтесь. За вашу скоруюсвадьбу! Чокаются. - Дай бог, дай бог! Благодарю тебя, Верочка, утешаешь ты меня, Верочка,на старости лет! - говорит Марья Алексевна и утирает слезы. Английская ель имараскин привели ее в чувствительное настроение духа. - Дай бог, дай бог, - повторяет Павел Константиныч. - Как мы довольны вами, Дмитрий Сергеич, - говорит Марья Алексевна поокончании обеда; - уж как довольны! у нас же да нас же угостили; - вот уж,можно сказать, праздник сделали! - Глаза ее смотрят уже более приятно,нежели бодро. Не все-то так хитро делается, как хитро выходит, Лопухов не рассчитывална этот результат, когда покупал вино: он хотел только дать взятку МарьеАлексевне, чтоб не потерять ее благосклонности, назвавшись на обед. Станетли она напиваться при постороннем человеке, которому хоть и сочувствует вовсем, но не доверяет, потому что кому же она может доверять? - Да и сама онане ждала от себя такого быстрого образа действий: она располагала отложитьосновательное наслаждение до после-чаю. Но слаб каждый человек. Против водкии других знакомых вкусов она устояла бы, но эль и тому подобные прелестисоблазнили ее неопытность. Обед вышел совершенно парадный и барский, и потому Марья Алексевнараспорядилась, чтобы Матрена поставила самовар, как следует после барскогообеда. Но этою деликатностью воспользовались только она да Лопухов. Верочкасказала, что не хочет чаю, и ушла в свою комнату. Павел Константиныч,человек необразованный, тотчас после последнего блюда пошел прилечь, каквсегда, Дмитрий Сергеич пил медленно; выпив чашку, спросил другую. Тут МарьяАлексевна уже изнемогла, извинилась тем, что чувствует себя нехорошо ссамого утра, - гость просил не церемониться и остался один. Выпил вторуючашку, выпил третью и задремал в креслах, должно быть, тоже нализался, какнаше-то золото, по рассуждению Матрены. А золото уже храпело; должно быть,этот храп разбудил Дмитрия Сергеича, когда Матрена окончательно ушла вкухню, убрав самовар и чашки.

XVIII

- Простите меня, Вера Павловна, - сказал Лопухов, входя в ее комнату, -как тихо он говорит, и голос дрожит, а за обедом кричал, - и не "друг мой",а "Вера Павловна": - простите меня, что я был дерзок. Вы знаете, что яговорил: да, жену и мужа не могут разлучить. Тогда вы свободны. - Милый мой! Ты видел, я плакала, когда ты вошел, - это от радости. Лопухов поцеловал ее руку, и много раз поцеловал ее руку. - Вот, мой милый, ты меня выпускаешь на волю из подвала: какой ты умныйи добрый. Как ты это вздумал? - Да как танцовали мы с тобою тогда, так и вздумал. - Милый мой, и я тогда же подумала, что ты добрый. Выпускаешь меня наволю, мой милый. Теперь я готова терпеть; теперь я знаю, что уйду изподвала, теперь мне будет не так душно в нем, теперь ведь я уж знаю, чтовыйду из него. А как же я уйду из него, мой милый? - А вот как, Верочка. Теперь уж конец апреля. В начале июля кончатсямои работы по Академии, - их надо кончить, чтобы можно было нам жить. Тогдаты и уйдешь из подвала. Только месяца три потерпи еще, даже меньше. Тыуйдешь. Я получу должность врача. Жалованье небольшое; но так и быть, будуиметь несколько практики, - насколько будет необходимо, - и будем жить. - Ах, мой милый, нам будет очень, очень мало нужно. Но только я не хочутак: я не хочу жить на твои деньги. Ведь я и теперь имею уроки. Я их потеряютогда - ведь маменька всем расскажет, что я злодейка. Но найдутся другиеуроки. Я стану жить. Да, ведь так надобно? Ведь мне не не должно жить натвои деньги? - Кто это тебе сказал, мой милый друг Верочка? - Ах, еще спрашивает, кто сказал. Да не ты ли сам толковал все об этом?А в твоих книгах? в них целая половина об этом написана. - В книгах? Я говорил тебе это? Да когда же, Верочка? - Ах, когда! А кто говорил, что все основано на деньгах? Кто этоговорил, Дмитрий Сергеич? - Ну, так что же? - А ты думаешь, я уж такая глупенькая, что не могу, как выражаются вашикниги, вывесть заключение из посылок? - Да какое же заключение? Ты бог знает что говоришь, мой милый другВерочка. - Ах, хитрец! Он хочет быть деспотом, хочет, чтоб я была его рабой!Нет-с, этого не будет, Дмитрий Сергеич, - понимаете? - Да ты скажи, я и пойму. - Все основано на деньгах, говорите вы, Дмитрий Сергеич; у кого деньги,у того власть и право, говорят ваши книги; значит, пока женщина живет насчет мужчины, она в зависимости от него, - так-с, Дмитрий Сергеич? Выполагали, что я этого не понимаю, что я буду вашей рабой, - нет, ДмитрийСергеич, я не дозволю вам быть деспотом надо мною; вы хотите быть добрым,благодетельным деспотом, а я этого не хочу, Дмитрий Сергеич! Ну, моймиленький, а еще как будем жить? Ты будешь резать руки и ноги людям, поитьих гадкими микстурами, а я буду давать уроки на фортепьяно. А еще как мыбудем жить? - Так, так, Верочка. Всякий пусть охраняет свою независимость всемисилами, от всякого, как бы ни любил его, как бы ни верил ему. Удастся тебето, что ты говоришь, или нет, не знаю, но это почти все равно: кто решилсяна это, тот уже почти оградил себя: он уже чувствует, что может обойтись самсобою, отказаться от чужой опоры, если нужно, и этого чувства уже почтидовольно. А ведь какие мы смешные люди, Верочка! ты говоришь: "не хочу житьна твой счет", а я тебя хвалю за это. Кто же так говорит, Верочка? - Смешные, так смешные, мой миленький, - что нам за дело? Мы станемжить по-своему, как нам лучше. Как же мы будем жить еще, мой миленький? - Вера Павловна, я вам предложил свои мысли об одной стороне нашейжизни, - вы изволили совершенно ниспровергнуть их вашим планом, назвали менятираном, поработителем, - извольте же придумывать сами, как будут устроеныдругие стороны наших отношений! Я считаю напрасным предлагать своисоображения, чтоб они были точно так же изломаны вами. Друг мой, Верочка, даты сама скажи, как ты думаешь жить; наверное мне останется только сказать:моя милая! как она умно думает обо всем! - Это чтоб вы изволите говорить комплименты? Вы хотите быть любезным?Но я слишком хорошо знаю: льстят затем, чтобы господствовать под видомпокорности. Прошу вас вперед говорить проще! Милый мой, ты захвалишь меня!Мне стыдно, мой милый, - нет, не хвали меня, чтоб я не стала слишком горда. - Хорошо, Вера Павловна, я начну говорить вам грубости, если вам этоприятнее. В вашей натуре, Вера Павловна, так мало женственности, что,вероятно, вы выскажете совершенно мужские мысли. - Ах, мой милый, скажи: что это значит эта "женственность"? Я понимаю,что женщина говорит контральтом, мужчина - баритоном, так что ж из этого?стоит ли толковать из-за того, чтоб мы говорили контральтом? Стоит лиупрашивать нас об этом? зачем же все так толкуют нам, чтобы мы оставалисьженственны? Ведь это глупость, мой милый? - Глупость, Верочка, и очень большая пошлость. - Так я, мой милый, уж и не буду заботиться о женственности; извольте,Дмитрий Сергеич, я буду говорить вам совершенно мужские мысли о том, как мыбудем жить. Мы будем друзьями. Только я хочу быть первым твоим другом. Ах, яеще тебе не говорила, как я ненавижу этого твоего милого Кирсанова! - Не следует, Верочка: он очень хороший человек. - А я его ненавижу. Я запрещу тебе видеться с ним. - Прекрасное начало. Так запугана моим деспотизмом, что хочет сделатьмужа куклою. И как же нам с ним не видеться, когда мы живем вместе? - Да, и все сидите обнявшись - Конечно. За чаем и за обедом. Только руки заняты, трудно обняться-то. - И целые дин неразлучны. - Вероятно. Он с своею комнатою, я - с своею, почти неразлучны. - А если так, почему ж тебе и не перестать с ним видеться вовсе? - Да ведь мы дружны, иногда хочется поговорить, и говорим, пока не втягость друг другу. - Все сидят вместе, обнимаются и ссорятся, обнимаются и ссорятся.Ненавижу его. - Да с чего ты это взяла, Верочка? Ссориться мы ни разу не ссорились.Живем почти врознь, дружны, это правда, но что ж из этого? - Ах, мой милый, как я тебя обманула, как я тебя славно обманула! Ты нехотел мне сказать, как мы с тобой будем жить, а сам все рассказал! Как ятебя обманула! Слушай же, как мы будем жить, - по твоим же рассказам.Во-первых, у нас будут две комнаты, твоя и моя, и третья, в которой мы будемпить чай, обедать, принимать гостей, которые бывают у нас обоих, а не у тебяодного, не у меня одной. Во-вторых, я в твою комнату не смею входить, чтобне надоедать тебе; ведь Кирсанов не смеет, - потому-то вы и не ссоритесь. Тыв мою также. Это второе. Теперь третье, - ах, мой милый, я и забыла спроситьоб этом: Кирсанов вмешивается в твои дела или ты в его? Вы имеете правоспрашивать друг друга о чем-нибудь? - Э, да ведь теперь уж я знаю, к чему этот Кирсанов! Не скажу, - Нет, я его все-таки ненавижу. И не сказывай, не нужно. Я сама знаю:не имеете права ни о чем спрашивать друг друга. Итак, в-третьих: я не имеюправа ни о чем спрашивать тебя, мой милый. Если тебе хочется или надобносказать мне что-нибудь о твоих делах, ты сам мне скажешь. И точно то женаоборот. Вот три правила. Что еще? - Верочка, второе правило требует объяснений. Мы видимся с тобою внейтральной комнате {46} за чаем и за обедом. Теперь представь себе такойслучай. Мы напились чаю поутру, я сижу в своей комнате и не смею носапоказать в твою, значит, не увижу тебя до обеда - так ведь? - Конечно. - Прекрасно. Приходит ко мне знакомый и говорит, что в два часа будет уменя другой знакомый; а я в час ухожу по делам; я могу попросить тебяпередать этому знакомому, который зайдет в два часа, ответ, какой ему нужен,- могу я просить тебя об этом, если ты думаешь оставаться дома? - Конечно, можешь. Возьмусь ли и за это, - другой вопрос. Если яотказываюсь, ты не можешь претендовать, не можешь и спрашивать, почему яотказываюсь. Но спросить, не соглашусь ли я оказать тебе эту услугу, -спросить об этом ты можешь. - Прекрасно. Но ведь за чаем я еще не знал этого, а войти в твоюкомнату не могу. Как же я спрошу? - О, боже, как он прост, - это маленькое дитя! Какое недоумение,скажите пожалуйста! Вы делаете вот как, Дмитрий Сергеич. Вы выходите внейтральную комнату и говорите: "Вера Павловна!" Я отвечаю из своей комнаты:"что вам угодно, Дмитрий Сергеич?" Вы говорите: "я ухожу; без меня зайдет комне господин А. (вы называете фамилию вашего знакомого). У меня естьнекоторые сведения для передачи ему. Могу ли я просить вас, Вера Павловна,передать их ему?" Если я отвечаю "нет", наш разговор кончен. Если я отвечаю"да", я выхожу в нейтральную комнату, и вы сообщаете мне, что я должнапередать вашему знакомому. Теперь вы знаете, маленькое дитя, как надобнопоступать? - Да, милая Верочка, шутки шутками, а ведь в самом деле лучше всегожить, как ты говоришь. Только откуда ты набралась таких мыслей? Я-то ихзнаю, да я помню, откуда я их вычитал. А ведь до ваших рук эти книги недоходят. В тех, которые я тебе давал, таких частностей не было. Слышать? -не от кого было. Ведь едва ли не первого меня ты встретила из порядочныхлюдей. - Ах, мой милый, да разве трудно до этого додуматься? Ведь я видаласемейную жизнь, - я говорю не про свою семью: она такая особенная, - но ведьу меня есть же подруги, я же бывала в их семействах; боже мой, скольконеприятностей между мужьями и женами - ты не можешь себе вообразить, моймилый! - Ну, я-то, Верочка, воображаю. - Знаешь ли, что мне кажется, мой милый? Так не следует жить людям, какони живут: все вместе, все вместе. Надобно видеться между собою или толькопо делам, или когда собираются вместе отдохнуть, повеселиться. Я всегдасмотрю и думаю: отчего с посторонними людьми каждый так деликатен? отчегопри чужих людях все стараются казаться лучше, чем в своем семействе? - и всамом деле, при посторонних людях бывают лучше, - отчего это? Отчего ссвоими хуже, хоть их и больше любят, чем с чужими? Знаешь, мой милый, об чембы я тебя просила: обращайся со мною всегда так, как обращался до сих пор;ведь это не мешало же тебе любить меня, ведь все-таки мы с тобою были другдругу ближе всех. Как ты до сих пор держал себя? Отвечал ли неучтиво, делалли выговоры? - нет! Говорят, как сто можно быть неучтивым с постороннейженщиною или девушкой, как можно делать ей выговоры? Хорошо, мой милый: вотя твоя невеста, буду твоя жена, а ты все-таки обращайся со мною, как велятобращаться с посторонней: это, мой друг, мне кажется, лучше для того, чтобыбыло прочное согласие, чтобы поддерживалась любовь. Так, мой милый? - Я не знаю, Верочка, что мне и думать о тебе. Да ты меня и преждеудивляла. - Миленький мой, ты хочешь хвалить меня! Нет, мой друг, это понять нетак трудно, как тебе кажется. Такие мысли не у меня одной, мой милый: они умногих девушек и молоденьких женщин, таких же простеньких, как я. Только имнельзя сказать своим женихам или мужьям того, что они думают; они знают, чтоза это про них подумают: ты безнравственная. Я за то тебя и полюбила, моймилый, что ты не так думаешь. Знаешь, когда я тебя полюбила, когда мы впервый раз разговаривали на мое рожденье? как ты стал говорить, что женщиныбедные, что их жалко: вот я тебя и полюбила. - А я когда тебя полюбил? в тот же день, это уж я говорил, толькокогда? - Какой ты смешной, миленький! Так сказал, что нельзя не угадать; аугадаю, опять станешь хвалить. - А ты все-таки угадай. - Ну, конечно, когда: когда я спросила, правда ли, что можно сделать,чтобы людям хорошо было жить. - За это надобно опять поцеловать твою ручку, Верочка. - Полно, мой милый, это мне не нравится, когда у женщин целуют руки. - Почему же, Верочка? - Ах, мой милый, ты сам знаешь, почему - зачем же у меня спрашиваешь?Не спрашивай так, мой миленький. - Да, мой друг, это правда: не следует так спрашивать. Это дурно. Ястану спрашивать только тогда, когда в самом деле не знаю, что ты хочешьсказать. А ты хотела сказать, что ни у кого не следует целовать руки. Верочка захохотала. - Вот теперь я тебя прощаю, потому что самой удалось над тобоюпосмеяться. Видишь, хотел меня экзаменовать, а сам не знал главной причины,почему это нехорошо. Ни у кого не следует целовать руки, это правда, но ведья не об этом говорила, не вообще, а только о том, что не надобно мужчинамцеловать рук у женщин. Это, мой милый, должно бы быть очень обидно дляженщин; это значит, что их не считают такими же людьми, думают, что мужчинане может унизить своего достоинства перед женщиною, что она настолько нижеего, что, сколько он ни унижайся перед нею, он все не ровный ей, а гораздовыше ее. А ведь ты не так думаешь, мой миленький, так зачем же тебе целоватьу меня руку? А послушай, что мне показалось, мой миленький; как будто мы стобою не жених с невестой? - Да, это правда, Верочка, мало похожего; только что же такое - мы стобою? - Бог знает что, мой миленький, - или вот что: будто мы давно, давноповенчаны. - Да что же, мой друг: ведь это и правда. Старые друзья, ничего непеременилось. - Только одно переменилось, мой миленький: что я теперь знаю, что изподвала на волю выхожу.

XIX

Так они поговорили, - странноватый разговор для первого разговора междуженихом и невестой, - и пожали друг другу руки, и пошел себе Лопухов домой,и Верочка Заперла за ним дверь сама, потому что Матрена засиделась вполпивной, надеясь на то, что ее золото еще долго прохрапит. Идействительно, ее золото еще долго храпело. Возвратившись домой часу в седьмом, Лопухов хотел приняться за работу,но долго не мог приняться. Голова была занята не тем, а все тем же, чем всюдлинную дорогу от соседства Семеновского моста {47} до Выборгской. Конечно,любовными мечтами. Да, ими, только не совсем любовными и не совсем мечтами.Жизнь человека необеспеченного имеет свои прозаические интересы, о них-тоЛопухов и размышлял. Понятное дело: материалист, все только думает овыгодах. Он и действительно думал все о выгодах, вместо высоких поэтическихи пластических мечтаний, он занимался такими любовными мечтами, которыеприличны грубому материалисту. "Жертва - ведь этого почти никак нельзя будет выбить из ее головы. Аэто дурно. Когда думаешь, что чем-нибудь особенным обязан человеку,отношения к нему же несколько натянуты. А ведь узнает. Приятели объяснят,что вот какая предстояла карьера. Да хоть и не объясняли бы, сама сообразит:"ты, мой друг, для меня вот от чего отказался, от карьеры, которой ждал", -ну, положим, не денег, - этого не взведут на меня ни приятели, ни она сама,- ну, хоть и то хорошо, что не будет думать, что "он для меня остался вбедности, когда без меня был бы богат". Этого не будет думать. Но узнает,что я желал ученой известности и получил бы. Вот и будет сокрушаться: "ах,какую он для меня принес жертву!" И не думал жертвовать. Не был до сих портак глуп, чтобы приносить жертвы, - надеюсь, и никогда не буду. Как для менялучше, так и сделал. Не такой человек, чтобы приносить жертвы. Да их и небывает, никто и не приносит; это фальшивое понятие: жертва - сапоги всмятку{48}. Как приятнее, так и поступаешь. Так вот поди ты, растолкуй это. Втеории-то оно понятно; а как видит перед собою факт, человек-то и умиляется:вы, говорит, мой благодетель. И ведь уж показался всход этой будущей жатвы:"ты, говорит, меня из подвала выпустил, - какой ты для меня добрый". Оченьнужно было бы мне выпускать тебя, если бы самому это не нравилось. Это ятебя выпускаю, ты думаешь? - стал бы заботиться, как же, жди, как бы это недоставляло мне самому удовольствия! Может быть, я самого себя выпустил. Да,разумеется, себя: самому жить хочется, любить хочется, - понимаешь? -самому, для себя все делаю. Как бы это сделать, чтобы не развилось в ней этовредное чувство признательности, которое стало бы тяготить ее. Ну, дакак-нибудь сделаем, - она же умная, поймет, что это пустяки. Конечно, я нетак располагал сделать. Думал, что если она успеет уйти из семейства, тоотложить дело года на два; в это время успел бы стать профессором, денежныедела были бы удовлетворительны. Вышло, что отсрочить нельзя. Ну, так мне-токакой убыток? Разве я о себе, что ли, думал, когда соображал, что прежденадобно устроить денежные дела? Мужчине что? Мужчине ничего. Недостатокденег отзывается на женщине. Сапоги есть, локти не продраны, щи есть, вкомнате тепло - какого рожна горячего мне еще нужно? А это у меня будет.Стало быть, какой же мне убыток? Но женщине, молоденькой, хорошенькой, этогомало. Ей нужны удовольствия, нужен успех в обществе. А на это у ней не будетденег. Конечно, она не будет думать, что этого недостает ей; она умная,честная девушка; будет думать себе: это пустяки, это дрянь, которую япрезираю, - и будет презирать. Да разве помогает то, что человек не знает,чего ему недостает, или даже уверен, что оно ему не нужно? Это иллюзия,фантазия. Натура заглушена рассудком, обстоятельствами, гордостью, - имолчит, и не дает о себе голоса сознанию, а молча все-таки работает иподтачивает жизнь. Не так следует жить молоденькой, не так следует житькрасавице; это не годится, когда она и одета не так хорошо, как другие, и неблестит, по недостатку средств. Жаль тебя, бедненькая: я думал, что все-такинесколько получше для тебя устроится. А мне что? Я в выигрыше, - ещенеизвестно, пошла ли бы она за меня через два года; а теперь идет..." - Дмитрий, иди чай пить. - Иду. - Лопухов отправился в комнату Кирсанова, и на дороге успелдумать: "а ведь как верно, что Я всегда на первом плане - и начал с себя икончил собою. И с чего начал: "жертва" - какое плутовство; будто я от ученойизвестности отказываюсь, и от кафедры - какой вздор! Не все ли равно, будутак же работать, и так же получу кафедру, и так же послужу медицине. Приятночеловеку, как теоретику, замечать, как играет эгоизм его мыслями напрактике". Я обо всем предупреждаю читателя, потому скажу ему, чтоб он непредполагал этот монолог Лопухова заключающим в себе таинственный намекавтора на какой-нибудь важный мотив дальнейшего хода отношений междуЛопуховым и Верою Павловною; жизнь Веры Павловны не будет подтачиватьсянедостатком возможности блистать в обществе и богато наряжаться, и ееотношения к Лопухову не будут портиться "вредным чувством" признательности.Я не из тех художников, у которых в каждом слове скрывается какая-нибудьпружина, я пересказываю то, что думали и делали люди, и только; есликакой-нибудь поступок, разговор, монолог в мыслях нужен для характеристикилица или положения, я рассказываю его, хотя бы он и не отозвался никакимипоследствиями в дальнейшем ходе моего романа. - Теперь, Александр, не будешь на меня жаловаться, что отстаю от тебя вработе. Наверстаю. - Что, кончил хлопоты по делу этой девушки? - Кончил. - Поступает в гувернантки к Б.? - Нет, в гувернантки не поступает. Уладилось иначе. Ей теперь можнобудет вести пока сносную жизнь в ее семействе. - Что ж, это хорошо. В гувернантках ведь тяжело. А я, брат, теперь сзрительным нервом покончил и принимаюсь за следующую пару. А ты на чемостановился? - Да мне еще надобно будет кончить работу над..... И пошли анатомические и физиологические термины.

XX

"Теперь 28 апреля. Он сказал, что его дела устроятся в начале июля, -положим, 10-го: ведь это уж не начало. 10-е число можно взять. Или, дляверности, возьму 15-е; нет, лучше 10-е, - сколько же остается дней?Нынешнего числа уж нечего считать, - остается только пять часов его; вапреле остается 2 дня; май - 31 да 2, 33; июнь - 30 да 3З, 63; из июля 10дней, - всего только 73 дня, - много ли это, только 7З дня? и тогдасвободна! Выйду из этого подвала! Ах, как я счастлива! Миленький мой, как онумно это вздумал! Как я счастлива!"

-----

Это было в воскресенье вечером. В понедельник - урок, перенесенный совторника. - Друг мой, миленький мой, как я рада, что опять с тобою, хоть наминуточку! Знаешь, сколько мне осталось сидеть в этом подвале? Твои делакогда кончатся? к 10-му июля кончатся? - Кончатся, Верочка. - Так теперь мне осталось сидеть в подвале только 72 дня, да нынешнийвечер. Я один день уж вычеркнула, - ведь я сделала табличку, как делаютпансионерки и школьники, и вычеркиваю дни. Как весело вычеркивать! - Миленькая моя Верочка, миленькая моя. Да, уж недолго тебе тосковатьздесь, два с половиною месяца пройдут скоро, и будешь свободна. - Ах, как весело будет! Только ты, мой миленький, теперь вовсе неговори со мною, и не гляди на меня, и на фортепьяно не каждый раз будемиграть. И не каждый раз буду выходить при тебе из своей комнаты. Нет, неутерплю, выйду всегда, только на одну минуточку, и так холодно буду смотретьна тебя, неласково. И теперь сейчас уйду в свою комнату. До свиданья, моймилый. Когда? - В четверг. - Три дня! Как долго! А тогда уж только 68 дней останется. - Считай меньше: около 7-го числа тебе можно будет вырваться отсюда. - 7-го? Так уж теперь только 69 дней? Как ты меня обрадовал! Досвиданья, мой миленький!

-----

Четверг. - Мой миленький, только 66 дней мне здесь сидеть. - Да, Верочка, время идет скоро. - Скоро? Нет, мой милый. Ах какие долгие стали дни! В другое время,кажется, успел бы целый месяц пройти, пока шли эти три дня. До свиданья, моймиленький, нам ведь не надобно долго говорить, - ведь мы хитрые, - да? - Досвиданья. Ах, еще 66 дней мне осталось сидеть в подвале! ("Гм, гм. Мне, разумеется, незаметно - за работою время летит. Да ведьи не я в подвале-то. Гм, гм! Да".)

-----

Суббота. - Ах, мой миленький, еще 64 дня осталось! Ах, какая тоска здесь! Этидва дня шли дольше тех трех дней. Ах, какая тоска! Гадость какая здесь, еслибы ты знал, мой миленький. До свиданья, мой милый, голубчик мой, - довторника; а эти три дня будут дольше всех пяти дней. До свиданья, мой милый.("Гм, гм! Да! Гм! - Глаза не хороши. Она плакать не любит. Это нехорошо. Гм!Да!")

-----

Вторник. - Ах, мой миленький, я уж и дни считать перестала. Не проходят, вовсене проходят, - Верочка, мой дружочек, у меня есть просьба к тебе. Нам надобнопоговорить хорошенько. Ты очень тоскуешь по воле. Ну, дай себе немножковоли, ведь нам надобно поговорить? - Надобно, мой миленький, надобно. - Так вот о чем я тебя прошу. Завтра, когда тебе будет удобнее, - вкакое время, все равно, только скажи, - будь опять на той скамье наКонно-гвардейском бульваре. Будешь? - Буду, мой миленький, непременно буду. В 11 часов, - так? - Хорошо. Благодарю тебя, дружочек. - До свиданья, мой миленький. Ах, как я рада, что ты это вздумал! Какэто я сама, глупенькая, не вздумала. До свиданья. Поговорим; все-таки явздохну вольным воздухом. До свиданья, миленький. В 11 часов непременно.

-----

Пятница. - Верочка, ты куда это собираешься? - Я, маменька? - Верочка покраснела, - к Невскому проспекту, маменька. - Так и я с тобою пойду, Верочка, мне в Гостиный двор нужно. Да чтоэто, Верочка, говоришь, идешь на Невский, а такое платье надела! Надобнополучше, когда на Невский, - там люди. - Мне это платье нравится. Подождите одну секунду, маменька: я тольковозьму в своей комнате одну вещь. Отправляются. Идут. Дошли до Гостиного двора, идут по той линии,которая вдоль Садовой, уж недалеко до угла Невского, - вот и лавка Рузанова{49}. - Маменька, я вам два слова скажу. - Что с тобою, Верочка? - До свиданья, маменька; не знаю, скоро ли; если не будете сердиться,до завтра. - Что, Верочка? я что-то не разберу. - До свиданья, маменька. Я теперь к мужу. Мы с Дмитрием Сергеичемтретьего дня повенчались. - Поезжай в Караванную, извозчик. - Четвертачок, сударыня. - Хорошо, поезжай поскорее. Он к вам нынче вечером зайдет, маменька. Авы не сердитесь на меня, маменька. Эти слова уж едва долетели до Марьи Алексевны. - Да ты не в Караванную, я только так сказала, чтобы ты не думал долго,чтобы мне поскорее от этой дамы уехать. Налево, по Невскому. Мне гораздодальше Караванной - на Васильевский Остров, в 5 линию, за Среднимпроспектом. Поезжай хорошенько, прибавлю. - Ах, сударыня, обмануть меня изволили! Надо уж будет полтинничекположить. - Если хорошо поедешь.

XXI

Свадьба устроилась не очень многосложным, хоть и не совсем обыкновеннымобразом. Дня два после разговора о том, что они жених и невеста, Верочкарадовалась близкому освобождению; на третий день уже вдвое несноснеепрежнего стал казаться ей "подвал", как она выражалась, на четвертый деньона уж поплакала, чего очень не любила, но поплакала немножко, на пятыйпобольше, на шестой уже не плакала, а только не могла заснуть от тоски. Лопухов посмотрел, - когда произнес монолог "гм, гм", - посмотрел вдругой раз, и произнес монолог "гм, гм! Да! гм!" Первым монологом онпредположил что-то, только что именно предположил, сам не знал, а во второммонологе объяснил себе, какое именно в первом сделал предположение. "Негодится, показавши волю, оставлять человека в неволе", и после этого думалдва часа: полтора часа по дороге от Семеновского моста на Выборгскую иполчаса на своей кушетке; первую четверть часа думал, не нахмуривая лба,остальные час и три четверти думал, нахмуривая лоб, по прошествии же двухчасов ударил себя по лбу и, сказавши "хуже гоголевского почтмейстера,телятина!", {50} - посмотрел на часы. - "10, еще можно" - и пошел сквартиры. Первую четверть часа, не хмуря лба, он думал так: "все это вздор, зачемнужно кончать курс? И без диплома не пропаду, - да и не нужно его. Уроками,переводами достану не меньше, - пожалуй, больше, чем получал бы от своегодокторства. Пустяки". Стало быть, тут нечего было хмурить лба, - сказать правду; задачаоказалась не головоломна отчасти и потому, что еще с прошлого урокапредчувствовалось ему нечто вроде такого размышления. Это он понял теперь. Аесли бы ему напомнить размышление, начинавшееся на тему "жертва" икончавшееся мыслями о нарядах, то можно бы его уличить, чтопредчувствовалось уж и с той самой поры нечто вроде этого обстоятельства,потому что иначе незачем было бы и являться тогда в нем мысли: "отказываюсьот ученой карьеры". Тогда ему представлялось, что не отказывается, аинстинкт уже говорил: "откажешься, отсрочки не будет". И если бы уличитьЛопухова, как практического мыслителя, в тогдашней его неосновательности "неотказываюсь", он восторжествовал бы, как теоретик, и сказал бы: "вот вамновый пример, как эгоизм управляет нашими мыслями! - ведь я должен бы былвидеть, но не видел, потому что хотелось видеть не то - и нашими поступками,потому что зачем же заставил девушку сидеть в подвале лишнюю неделю, когдаследовало предвидеть и все устроить тогда же!" Но ничего этого не вспомнилось и не подумалось ему, потому что надобнобыло нахмурить лоб и, нахмурив его, думать час и три четверти над словами:"кто повенчает?" - и все был один ответ: "никто не повенчает!" И вдругвместо "никто не повенчает" - явилась у него в голове фамилия "Мерцалов";тогда он ударил себя по лбу и выбранил справедливо: как было с самого женачала не вспомнить о Мецалове? А отчасти и несправедливо: ведь не привычнобыло думать о Мерцалове, как о человеке венчающем. В Медицинской академии есть много людей всяких сортов, есть, междупрочим, и семинаристы: они имеют знакомства в Духовной академии, - через нихбыли в ней знакомства и у Лопухова. Один из знакомых ему студентов Духовнойакадемии, - не близкий, но хороший знакомый, - кончил курс год тому назад ибыл священником в каком-то здании с бесконечными коридорами на Васильевскомострове {51}. Вот к нему-то и отправился Лопухов, и по экстренности случая ипозднему времени, даже на извозчике. Мерцалов, сидевший дома один, читал какое-то новое сочинение, - то лиЛюдовика XIV, то ли кого другого из той же династии {52}. - Вот какое и вот какое дело, Алексей Петрович! Знаю, что для вас этоочень серьезный риск; хорошо, если мы помиримся с родными, а если они начнутдело {53}? вам может быть беда, да и наверное будет; но... Никакого "но" немог отыскать в своей голове Лопухов: как, в самом деле, убеждать человека,чтобы он за нас клал шею в петлю! Мерцалов долго думал, тоже искал "но" для уполномочения себя на такойриск и тоже не мог придумать никакого "но". - Как же с этим быть? Ведь хотелось бы... то, что вы теперь делаете,сделал и я год назад, да стал неволен в себе, как и вы будете. А совестно:надо бы помочь вам. Да, когда есть жена, оно и страшновато идти без оглядки{54}. - Здравствуй, Алеша. Мои все тебе кланяются, здравствуйте, Лопухов:давно мы с вами не виделись. Что вы тут говорите про жену? Все у вас женывиноваты, - сказала возвратившаяся от родных дама лет 17, хорошенькая ибойкая блондинка. Мерцалов пересказал жене дело. У молодой дамы засверкали глазки. - Алеша, ведь не съедят же тебя! - Есть риск, Наташа. - Очень большой риск, - подтвердил Лопухов. - Ну, что делать, рискни, Алеша, - я тебя прошу. - Когда ты меня не станешь осуждать, Наташа, что я забыл про тебя, идяна опасность, так разговор кончен. Когда хотите венчаться, ДмитрийСергеевич? Следовательно, препятствий не оставалось. В понедельник поутру Лопухов сказал Кирсанову: - Знаешь ли что, Александр? уж верно подарить тебе ту половину нашейработы, которая была моей долей. Бери мои бумаги, препараты, я бросаю.Выхожу из Академии, вот и просьба. Женюсь. Лопухов рассказал историю в двух словах. - Если бы ты был глуп, или бы я был глуп, сказал бы я тебе, Дмитрий,что этак делают сумасшедшие. А теперь не скажу. Все возражения ты, верно,постарательнее моего обдумал. А и не обдумывал, так ведь все равно. Глупо литы поступаешь, умно ли - не знаю; но, по крайней мере, сам не стану делатьтой глупости, чтобы пытаться отговаривать, когда знаю, что не отговорить. Ятебе тут нужен на что-нибудь, или нет? - Нужно квартиру приискать где-нибудь в дешевой местности, три комнаты.Мне надобно хлопотать в Академии, чтобы поскорее выдали бумаги, чтобы завтраже. Так поищи квартиру ты. Во вторник Лопухов получил свои бумаги, отправился к Мерцалову, сказал,что свадьба завтра. - В какое время для вас удобнее, Алексей Петрович? - Алексею Петровичувсе равно, он завтра весь день дома. - Я думаю, впрочем, что успею прислатьКирсанова предупредить вас. В среду в 11 часов, пришедши на бульвар, Лопухов довольно долго ждалВерочку и начинал уже тревожиться; но вот и она, так спешит. - Верочка, друг мой, не случилось ли чего с тобой? - Нет, миленький, ничего, я опоздала только оттого, что проспала. - Это значит, ты во сколько же часов уснула? - Миленький, я не хотела тебе сказать; в семь часов, миленький, а товсе думала; нет, раньше, в шесть. - Вот о чем я хотел тебя просить, моя милая Верочка: нам надобнопоскорее посоветоваться чтоб обоим быть спокойными. - Да, миленький, надобно. Поскорее надобно. - Так дня через четыре, через три... - Ах, если бы так, миленький, вот бы был умник. - Через три, верно, уж найду квартиру, закуплю, что нужно по хозяйству,тогда нам и можно будет поселиться с тобою вместе? - Можно, мой голубчик, можно. - Но ведь прежде надобно повенчаться. - Ах, я и забыла, миленький, надо повенчаться прежде. - Так венчаться и нынче можно, - об этом я и хотел просить тебя. - Пойдем, миленький, повенчаемся; да как же ты все это устроил? какойты умненький, миленький! - А вот на дороге все расскажу, поедем. Приехали, прошли по длиннымкоридорам к церкви, отыскали сторожа, послали к Мерцалову; Мерцалов жил втом же доме с бесконечными коридорами. - Теперь, Верочка, у меня к тебе еще просьба. Ведь ты знаешь, в церквизаставляют молодых целоваться? - Да, мой миленький; только как это стыдно! - Так вот, чтобы не было тогда слишком стыдно, поцелуемся теперь. - Так и быть, мой миленький, поцелуемся, да разве нельзя без этого? - Да ведь в церкви же нельзя без этого, так приготовимся. Онипоцеловались. - Миленький, хорошо, что успели приготовиться, вон уж сторож идет,теперь в церкви не так стыдно будет. Но пришел не сторож, - сторож побежал за дьячком, - вошел Кирсанов,дожидавшийся их у Мерцалова. - Верочка, вот это и есть Александр Матвеич Кирсанов, которого тыненавидишь и с которым хочешь запретить мне видеться. - Вера Павловна, за что же вы хотите разлучить наши нежные сердца? - За то, что они нежные, - сказала Верочка, подавая руку Кирсанову, и,все еще продолжая улыбаться, задумалась: - а сумею ли я любить его, как вы?Ведь вы его очень любите? - Я? я никого, кроме себя, не люблю, Вера Павловна. - И его не любите? - Жили - не ссорились, и того довольно. - И он вас не любил? - Не замечал что-то. Впрочем, спросим у него: ты любил, что ли, меня,Дмитрий? - Особенной ненависти к тебе не имел. - Ну, когда так, Александр Матвеич, я не буду запрещать ему видеться свами, и сама буду любить вас. - Вот это гораздо лучше, Вера Павловна. - А вот и я готов, - подошел Алексей Петрович: - пойдемте в церковь. -Алексей Петрович был весел, шутил; но когда начал венчанье, голос егонесколько задрожал - а если начнется дело? Наташа, ступай к отцу, муж некормилец, а плохое житье от живого мужа на отцовских хлебах! впрочем, посленескольких слов он опять совершенно овладел собою. В половине службы пришла Наталья Андреевна, или Наташа, как звал ееАлексей Петрович; по окончании свадьбы попросила молодых зайти к ней; у нейбыл приготовлен маленький завтрак: зашли, посмеялись, даже протанцовали двекадрили в две пары, даже вальсировали; Алексей Петрович, не умевшийтанцовать, играл им на скрипке, часа полтора пролетели легко и незаметно.Свадьба была веселая. - Меня, я думаю, дома ждут обедать, - сказала Верочка: - пора. Теперь,мой миленький, я и три и четыре дня проживу в своем подвале без тоски,пожалуй, и больше проживу, - стану я теперь тосковать! ведь мне теперьнечего бояться - нет, ты меня не провожай: я поеду одна, чтобы не увидаликак-нибудь. - Ничего, не съедят меня, не совеститесь, господа! - говорил АлексейПетрович, провожая Лопухова и Кирсанова, которые оставались еще несколькоминут, чтобы дать отъехать Верочке: - я теперь очень рад, что Наташаободрила меня. На другой день, после четырехдневных поисков, нашлась хорошая квартира,в дальнем конце 5 линии Васильевского острова. Имея всего рублей 160 взапасе, Лопухов рассудил с своим приятелем, что невозможно ему с Верочкоюдумать теперь же обзаводиться своим хозяйством, мебелью, посудою; потому инаняли три комнаты с мебелью, посудой и столом от жильцов мещан: старика,мирно проводившего дни свои с лотком пуговиц, лент, булавок и прочего узабора на Среднем проспекте между 1-ю и 2-ю линиею, а вечера в разговорах сосвоею старухою, проводившею дни свои в штопанье сотен и тысяч всякогостарья, приносимого к ней охапками с толкучего рынка. Прислуга тоже была отхозяев, то есть сами хозяева. Все это стоило 30 рублей в месяц. Тогда, - лет10 тому назад, - были в Петербурге времена, еще дешевые по петербургскомумасштабу. При таком устройстве были в готовности средства к жизни на три,пожалуй, даже на четыре месяца; ведь на чай 10 рублей в месяц довольно? а вчетыре месяца Лопухов надеялся найти уроки, какую-нибудь литературнуюработу, занятия в какой-нибудь купеческой конторе, - все равно. В тот жедень, как была приискана квартира, - и, действительно, квартира отличная:для того-то и искали долго, зато и нашли, - Лопухов, бывши на уроке, вчетверг по обыкновению сказал Верочке: - Завтра переезжай, мой друг; вот адрес. Больше теперь говорить нестану, чтоб не заметили. - Миленький мой, ты спас меня! Теперь как уйти из дому? Сказать? Верочка и подумала было, но матьбросится драться, может запереть. Верочка рассудила оставить письмо в своейкомнате. Когда Марья Алексевна, услышав, что дочь отправляется по дороге кНевскому, сказала, что идет вместе с нею, Верочка вернулась в свою комнату ивзяла письмо: ей показалось, что лучше, честнее будет, если она сама в лицоскажет матери - ведь драться на улице мать не станет же? только надобно,когда будешь говорить, несколько подальше от нее остановиться, поскореесадиться на извозчика и ехать, чтоб она не успела схватить за рукав. Таким-то манером и произошла эффектная сцена у лавки Рузанова.

XXII

Но мы видели только еще половину этой сцены. С минуту, - нет, несколько, поменьше, - Марья Алексевна, неподозревавшая ничего подобного, стояла ошеломленная, стараясь понять и всене понимая, что ж это говорит дочь, что ж это значит и как же это? Но толькос минуту или поменьше... Она встрепенулась, вскрикнула какое-торугательство, но дочь уже выезжала на Невский; Марья Алексевна пробежаланесколько шагов в ту сторону, - надобно извозчика, - бросилась на тротуар -"извозчик!" -"куда прикажете, сударыня?" - куда она прикажет? Послышалось,что дочь сказала "в Караванную", но повернула дочь налево по Невскому. Кудаже прикажет она? "Догонять ту, мерзавку!" -"Догонять, сударыня? Да выскажите толком, куда; а то как же без ряды ехать, а какой конец,неизвестно". - Марья Алексевна совершенно вышла из себя, ругнулась наизвозчика, - "пьяна ты, барыня, я вижу, вот что", сказал извозчик и отошел.Марья Алексевна и ругала его вдогонку и кричала других извозчиков, ибросалась в разные стороны на несколько шагов, и махала руками, иокончательно установилась опять под колоннадой, и топала, и бесилась; авокруг нее уже стояло человек пять парней, продающих разную разность уколонн Гостиного двора; парни любовались на нее, обменивались между собоюзамечаниями более или менее неуважительного свойства, обращались к ней спохвалами остроумного и советами благонамеренного свойства: "Ай да барыня, вкою пору успела нализаться, хват, барыня!" - "барыня, а барыня, купи пятоклимонов-то у меня, ими хорошо закусывать, для тебя дешево отдам!" - "барыня,а барыня, не слушай его, лимон не поможет, а ты поди опохмелись! " -"барыня, а барыня, здорова ты ругаться; давай об заклад ругаться, кто когопереругает!" - Марья Алексевна, сама не помня, что делает, хватила по ухуближайшего из собеседников - парня лет 17, не без грации высовывавшего ейязык: шапка слетела, а волосы тут, как раз под рукой; Марья Алексевнавцепилась в них. Это привело остальных собеседников в неописанный энтузиазм:- "Ай да барыня! - Валяй его, барыня!" Некоторые замечали: "Федька, а тыдай-ко ей сдачи", но большинство собеседников было решительно на сторонеМарьи Алексевны: "Куда Федьке против барыни! - Валяй, барыня, валяй Федьку,так ему, подлецу, и надо". Было уже много зрителей, кроме собеседников: иизвозчики, и сидельцы из лавок, и прохожие. Марья Алексевна как будтоопомнилась и, последним машинальным движением далеко отшатнув федькинуголову, зашагала через улицу. Восторженные похвалы собеседников провожалиее. Она увидела, что идет домой, когда прошла уже ворота Пажеского корпуса,взяла извозчика и приехала счастливо, побила у двери отворившего ей Федю,бросилась к шкапчику, побила высунувшуюся на шум Матрену, бросилась опять кшкапчику, бросилась в комнату Верочки, через минуту выбежала к шкапчику,побежала опять в комнату Верочки, долго оставалась там, потом пошла покомнатам, ругаясь, но бить было уже некого: Федя бежал на грязную лестницу,Матрена, подсматривая в щель Верочкиной комнаты, бежала опрометью, увидев,что Марья Алексевна поднимается, в кухню не попала, а очутилась в спальнойпод кроватью Марьи Алексевны, где и пробыла благополучно до мирноговостребования. Долго ли, коротко ли Марья Алексевна ругалась и кричала, ходя по пустымкомнатам, определить она не могла, но, должно быть, долго, потому что вот иПавел Константиныч явился из должности, - досталось и ему, идеально иматериально досталось. Но как всему бывает конец, то Марья Алексевназакричала: "Матрена, подавай обедать!" Матрена увидела, что штурм кончился,вылезла из-под кровати и подала обедать. За обедом Марья Алексевна, действительно, уже не ругалась, а толькорычала и уже без всяких наступательных намерений, а так только, длясобственного употребления; потом лечь не легла, но села и сидела одна, имолчала, и ворчала, потом и ворчать перестала, а все молчала, наконец,крикнула: - Матрена! разбуди барина, вели ко мне придти. Матрена, в ожидании распоряжений не смевшая уйти ни в полпивную {55},ни куда, исполнила приказ, Павел Константиныч явился. - Ступай к хозяйке, скажи, что дочь по твоей воле вышла за этого черта.Скажи: я против жены был. Скажи: нам в угоду сделал, потому что видел, небыло вашего желания. Скажи: моя жена была одна виновата, я вашу волюисполнял. Скажи: я сам их и свел. Понял, что ли? - Понял, Марья Алексевна; это ты очень умно рассуждаешь. - Ну, ступай же! Хоть обедает, все равно вызови, подними от стола.Покуда не знает. Справедливость слов Павла Константиныча была так осязательна, чтохозяйка поверила бы им, если б он и не обладал даром убедительнойблагоговейности изложения. А убедительность этого дара была так велика, чтохозяйка простила бы Павла Контстантиныча, если б и не было осязательныхдоказательств, что он постоянно действовал против жены и нарочно свелВерочку с Лопуховым, чтобы отвратить неблагородную женитьбу Михаила Иваныча.- Как же они повенчались? - Павел Константиныч не пожалел приданого; дал 5000 Лопухову деньгами, свадьбу и обзаведенье сделал все на свой счет. Черезнего они и записочками передавались; у его сослуживца на квартире, устолоначальника Филантьева, - женатого человека, ваше превосходительство,потому что хоть я и маленький человек, но девическая честь дочери, вашепревосходительство, мне дорога; имели при мне свиданья, и хоть наши деньгине такие, чтобы мальчишке в таких летах учителей брать, но якобы предлогдал, ваше превосходительство, и т. д. Неблагонамеренность жены ПавелКонстантиныч изобличал в самых черных порицаниях. Как было не убедиться и не помиловать Павла Константиныча? А главное -великая, неожиданная радость! Радость смягчает сердце. Хозяйка начала своюотпустительную речь очень длинным пояснением гнусности мыслей и поступковМарьи Алексевны и сначала требовала, чтобы Павел Константиныч прогнал женуот себя; но он умолял, да и она сама сказала это больше для блезиру {56},чем для дела; наконец, резолюция вышла такая. что Павел Константинычостается управляющим, квартира на улицу отнимается, и переводится он назадний двор с тем, чтобы жена его не смела и показываться в тех местахпервого двора, на которые может упасть взгляд хозяйки, и обязана выходить наулицу не иначе, как воротами дальними от хозяйкиных окон. Из 20 р. в месяцприбавки к жалованью 15 р, отнимаются, а 5 р. оставляются в вознаграждениекак усердия управляющего к воле хозяйки, так и его расходов по свадьбедочери.

XXIII

У Марьи Алексевны было в мыслях несколько проектов о том, как поступитьс Лопуховым, когда он явится вечером. Самый чувствительный состоял в том,чтобы спрятать на кухне двух дворников, - они бросятся на Лопухова поданному сигналу и исколотят его. Самый патетический состоял в том, чтобыторжественно провозгласить устами своими и Павла Константиныча родительскоепроклятие ослушной дочери и ему, разбойнику, с объяснением, что оно сильно,- даже земля, как известно, не принимает праха проклятых родителями. Но этобыли точно такие же мечты, как у хозяйки мысль развести Павла Константинычас женою; такие проекты, как всякая поэзия, служат, собственно, не дляпрактики, а для отрады сердцу, ложась основанием для бесконечных размышленийнаедине и для иных изъяснений в беседах будущности, что, дескать, я вот чтомогла (или, смотря по полу лица: мог) сделать и хотела (хотел), да по своейдоброте пожалела (пожалел). Проекты побить Лопухова и проклясть дочь были идеальною стороною мыслейи чувств Марьи Алексевны. Реальная сторона ее ума и души имела направлениене столь возвышенное и более практическое - разница, неизбежная по слабостивсякого человеческого существа. Когда Марья Алексевна опомнилась у воротПажеского корпуса, постигла, что дочь действительно исчезла, вышла замуж иушла от нее, этот факт явился ее сознанию в форме следующего мысленноговосклицания: "обокрала!" И всю дорогу она продолжала восклицать мысленно, аиногда и вслух: "обокрала!" Поэтому, задержавшись лишь на несколько минутсообщением скорби своей Феде и Матрене по человеческой слабости, - всякийчеловек увлекается выражением чувств до того, что забывает в порыве душижитейские интересы минуты, - Марья Алексевна пробежала в комнату Верочки,бросилась в ящики туалета, в гардероб, окинула все торопливым взглядом, -нет, кажется, все цело! - и потом принялась поверять это успокоительноевпечатление подробным пересмотром. Оказалось, что, действительно, все вещи иплатья остались у нее, кроме пары простеньких золотых серег да старогокисейного платья, да старого пальто, в которых Верочка пошла из дому. Поэтому вопросу реального направления Марья Алексевна ждала, что Верочка дастЛопухову список своих вещей, чтобы требовать их, и твердо решилась иззолотых и других таких вещей не давать ничего, из платьев дать четыре,которые попроще, и дать несколько белья, которое побольше изношено: ничегоне дать нельзя, благородное приличие не дозволяет, а Марья Алексевна всегдастрого соблюдала благородное приличие. Другой вопрос реальной жизни был: отношение к хозяйке; мы уже видели,что Марье Алексевне удалось разрешить его удачно. Теперь третий вопрос: что делать с мерзавкою и подлецом; с дочерью инепрошенным зятем? Проклясть? - это не трудно, но годится только, как десертк чему-нибудь существенному. Существенное возможно только одно: податьпросьбу, начать дело, отдать под суд {57}. Сначала, в волнении чувств, МарьяАлексевна смотрела на это решение вопроса идеально, и с идеальной точкизрения оно представлялось очень привлекательным. Но по мере того, какуспокоивалась кровь от утомления бурею, дело стало обнаруживаться в другомвиде. Никто не знал лучше Марьи Алексевны, что дела ведутся деньгами иденьгами, а такие дела, как обольщавшие ее своею идеальною прелестью,ведутся большими и большими деньгами и тянутся очень долго и, вытянув многоденег, кончаются совершенно ничем. Что же делать? В конце концов выходило, что предстоят только двазанятия: поругаться с Лопуховым до последней степени удовольствия и отстоятьот его требований верочкины вещи, а средством к тому употребить угрозуподачею жалобы. Но поругаться надобно очень сильно, в полную сласть. Не удалось и поругаться. Пришел Лопухов и начал в том слоге, что мы сВерочкою просим вас, Марья Алексевна и Павел Константиныч, извинить нас, чтобез вашего согласия... Марья Алексевна на этом слове закричала: "Я прокляну ее, негодницу!" Но вместо слово "негодницу", успело выговориться только "него...",потому что Лопухов сказал очень громко: "Вашей брани я слушать не стану, япришел говорить о деле. Вы сердитесь и не можете говорить спокойно, так мыпоговорим одни, с Павлом Константинычем, а вы, Марья Алексевна, пришлитеФедю или Матрену позвать нас, когда успокоитесь", и, говоря это, уже велПавла Константиныча из зала в его кабинет, а говорил так громко, чтоперекричать его не было возможности, а потому и пришлось остановиться всвоей речи. Довел он Павла Константиныча до дверей зала, тут остановился, обернулсяи сказал: - А то, Марья Алексевна, теперь же и с вами буду говорить; только ведьо деле надобно говорить спокойно. Она, было, опять готовилась закричать,но он опять перебил: - Ну, не можете говорить спокойно, так мы уходим. - Да ты зачем уходишь, дурак? - прокричала Марья Алексевна. - Да он меня ведет. - А если Павлу Константинычу было бы тоже не угодно говоритьхладнокровно, так и я уйду, пожалуй, - мне все равно. Только зачем же вы,Павел Константиныч, позволяете называть себя такими именами? Марья Алексевнадел не знает, она, верно, думает, что с нами можно бог знает что сделать, авы чиновник, вы деловой порядок должны знать. Вы скажите ей, что теперь онас Верочкой ничего не сделает, а со мной и того меньше. "Знает, подлец, что с ним ничего не сделаешь", - подумала МарьяАлексевна и сказала Лопухову, что в первую минуту она погорячилась, какмать, а теперь может говорить хладнокровно. Лопухов возвратился с Павлом Константинычем, сели; Лопухов попросил ееслушать, пока он доскажет то, что начнет, а ее речь будет впереди, и началговорить, сильно возвышая голос, когда она пробовала перебивать его, иблагополучно довел до конца свою речь, которая состояла в том, чторазвенчать их нельзя, потому дело со (Сторешниковым - дело пропащее, как высами знаете, стало быть, и утруждать себя вам будет напрасно, а впрочем, какхотите: коли лишние деньги есть, то даже советую попробовать; да что, иогорчаться-то не из чего, потому что ведь Верочка никогда не хотела идти заСторешникова, стало быть, это дело всегда было несбыточное, как вы и самивидели, Марья Алексевна, а девушку, во всяком случае, надобно отдаватьзамуж, а это дело вообще убыточное для родителей: надобно приданое, да исвадьба, сама по себе, много денег стоит, а главное, приданое; стало быть,еще надобно вам, Марья Алексевна и Павел Константиныч, благодарить дочь, чтоона вышла замуж без всяких убытков для вас! Вот он так говорил, и прочее, вэтом роде, и говорил он обстоятельно битых полчаса. Когда он кончил, то Марья Алексевна видела, что с таким разбойникомнечего говорить, и потому прямо стала говорить о чувствах, что она былаогорчена, собственно, тем, что Верочка вышла замуж, не испросивши согласияродительского, потому что это для материнского сердца очень больно; ну, акогда дело пошло о материнских чувствах и огорчениях, то, натурально,разговор стал представлять для обеих сторон более только тот интерес, что,дескать, нельзя же не говорить и об этом, так приличие требует;удовлетворили приличию, поговорили, - Марья Алексевна, что она, как любящаямать, была огорчена, - Лопухов, что она, как любящая мать, может и неогорчаться; когда же исполнили меру приличия надлежащею длиною рассуждений очувствах, перешли к другому пункту, требуемому приличием, что мы всегдажелали своей дочери счастья, - с одной стороны, а с другой стороныотвечалось, что это, конечно, вещь несомненная; когда разговор был доведендо приличной длины и по этому пункту, стали прощаться, тоже с объяснениямитакой длины, какая требуется благородным приличием, и результатом всегооказалось, что Лопухов, понимая расстройство материнского сердца, не проситМарью Алексевну теперь же дать дочери позволения видеться с нею, потому чтотеперь это, быть может, было бы еще тяжело для материнского сердца, а чтовот Марья Алексевна будет слышать, что Верочка живет счастливо, в чем,конечно, всегда и состояло единственное желание Марьи Алексевны, и тогдаматеринское сердце ее совершенно успокоится, стало быть, тогда она будет всостоянии видеться с дочерью, не огорчаясь. Так на том и порешили и расстались миролюбиво. - Ну, разбойник! - сказала Марья Алексевна, проводив зятя. Ночью даже приснился ей сон такого рода, что сидит она под окном ивидит: по улице едет карета, самая отличная, и останавливается эта карета, ивыходит из кареты пышная дама, и мужчина с дамой, и входят они к ней вкомнату, и дама говорит: посмотрите, мамаша, как меня муж наряжает! и дамаэта - Верочка. И смотрит Марья Алексевна, материя на платье у Верочки самаядорогая, и Верочка говорит: "одна материя 500 целковых стоит, и это для нас,мамаша, пустяки: у меня таких платьев целая дюжина; а вот, мамаша, этодороже стоит, - вот, на пальцы посмотрите! - Смотрит Марья Алексевна напальцы Верочке, а на пальцах перстни с крупными брильянтами! - этотперстень, мамаша, стоит 2 000 р., а этот, мамаша, дороже - 4 000 р., а вотна грудь посмотрите, мамаша, эта брошка еще дороже: она стоит 1О 000 р.! Амужчина говорит, и этот мужчина Дмитрий Сергеич: "это все для нас ещепустяки, милая маменька, Марья Алексевна! а настоящая-то важность вот у меняв кармане: вот, милая маменька, посмотрите, бумажник, какой толстый и набитвсе одними 100-рублевыми бумажками, и этот бумажник я вам, мамаша, дарю,потому что и это для нас пустяки! а вот этого бумажника, который еще толще,милая маменька, я вам не подарю, потому что в нем бумажек нет, а в нем всебанковые билеты да векселя, и каждый билет и вексель дороже стоит, чем весьбумажник, который я вам подарил, милая маменька, Марья Алексевна!" - Умеливы, милый сын, Дмитрий Сергеич, составить счастье моей дочери и всего нашегосемейства; только откуда же, милый сын, вы такое богатство получили? - "Я,милая мамаша, пошел по откупной части! {58}" И, проснувшись, Марья Алексевна думает про себя: "истинно, ему бы пооткупной части идти".

XIV

Похвальное слово Марье Алексевне

Вы перестаете быть важным действующим лицом в жизни Верочки, МарьяАлексевна, и, расставаясь с вами, автор этого рассказа просит вас несетовать на то, что вы отпускаетесь со сцены с развязкою, нескольконевыгодной для вас. Не думайте, что вы через то лишились уважения. Выостались одураченною, но это нисколько не роняет нашего мнения о вашем уме,Марья Алексевна: ваша ошибка не свидетельствует против вас. Вы встретились слюдьми, которых не привыкли встречать прежде, и не грех вам было обманутьсяв них, судя по прежним вашим опытам. Вся ваша прежняя жизнь привела вас кзаключению, что люди делятся на два разряда - дураков и плутов: "кто недурак, тот плут, непременно плут, думали вы, а не плутом может быть толькодурак". Этот взгляд был очень верен, Марья Алексевна, до недавнего временибыл совершенно верен, Марья Алексевна. Вы встречали, Марья Алексевна, людей,которые говорили очень хорошо, и вы видели, что все эти люди, безисключения, - или хитрецы, морочащие людей хорошими словами, или взрослыеглупые ребята, не знающие жизни и не умеющие ни за что приняться. Потому вы,Марья Алексевна, не верили хорошим словам, считали их за глупость или обман,и вы были правы, Марья Алексевна. Ваш взгляд на людей уже совершенносформировался, когда вы встретили первую женщину, которая не была глупа и небыла плутовка; вам простительно было смутиться, остановиться в раздумье, незнать, как думать о ней, как обращаться с нею. Ваш взгляд на людей ужесовершенно сформировался, когда вы встретили первого благородного человека,который не был простодушным, жалким ребенком, знал жизнь не хуже вас, судило ней не менее верно, чем вы, умел делать дело не менее основательно, чемвы: вам простительно было ошибиться и принять его за такого же пройдоху, каквы. Эти ошибки, Марья Алексевна, не уменьшают моего уважения к вам какженщине умной и дельной. Вы вывели вашего мужа из ничтожества, приобрелисебе обеспечение на старость лет, - это вещи хорошие, и для вас были вещамиочень трудными. Ваши средства были дурны, но ваша обстановка не давала вамдругих средств. Ваши средства принадлежат вашей обстановке, а не вашейличности, за них бесчестье не вам, - но честь вашему уму и силе вашегохарактера. Довольны ли вы, Марья Алексевна, признанием этих ваших достоинств?Конечно, вы остались бы довольны и этим, потому что вы и не думали никогдапретендовать на то, что вы мила или добра; в минуту невольной откровенностивы сами признавали, что вы человек злой и нечестный, и не считали злобы инечестности своей бесчестьем для себя, доказывая, что иною вы не могли бытьпри обстоятельствах вашей жизни. Стало быть, вы не станете многоинтересоваться тем, что к похвале вашему уму и силе вашего характера неприбавлено похвалы вашим добродетелям, вы и не считаете себя имеющею их, ине считаете достоинством, а скорее считаете принадлежностью глупости иметьих. Стало быть, вы не стали бы требовать еще другой похвалы, кроме той,прежней. Но я могу сказать в вашу честь еще одно: из всех людей, которых яне люблю и с которыми не желал бы иметь дела, я все-таки охотнее буду иметьдело с вами, чем с другими. Конечно, вы беспощадна там, где это нужно длявашей выгоды. Но если вам нет выгоды делать кому-нибудь вред, вы не станетеделать его из каких-нибудь глупых страстишек; вы рассчитываете, что не стоитвам терять время, труд, деньги без пользы. Вы, разумеется, рады были быизжарить на медленном огне вашу дочь и ее мужа, но вы умели обуздатьмстительное влечение, чтобы холодно рассудить о деле, и поняли, что изжаритьих не удалось бы вам; а ведь это великое достоинство, Марья Алексевна, уметьпонимать невозможность! Поняв ее, вы и не стали начинать процесса, которыйне погубил бы людей, раздраживших вас; вы разочли, что те мелкиенеприятности, которые наделали бы им хлопотами по процессу, подвергали бысаму вас гораздо большим хлопотам и убыткам, и потому вы не начали процесса.Если нельзя победить врага, если нанесением ему мелочного урона сам делаешьсебе больше урона, то незачем начинать борьбы; поняв это, вы имеете здравыйсмысл и мужество покоряться невозможности без напрасного деланья вреда себеи другим, - это также великое достоинство, Марья Алексевна. Да, МарьяАлексевна, с вами еще можно иметь дело, потому что вы не хотите зла для злав убыток себе самой - это очень редкое, очень великое достоинство, МарьяАлексевна! Миллионы людей, Марья Алексевна, вреднее вас и себе и другим,хотя не имеют того ужасного вида, какой имеете вы. Из тех, кто не хорош, выеще лучше других именно потому, что вы не безрассудны и не тупоумны. Я радбыл бы стереть вас с лица земли, но я уважаю вас: вы не портите никакогодела; теперь вы занимаетесь дурными делами, потому что так требует вашаобстановка, но дать вам другую обстановку, и вы с удовольствием станетебезвредны, даже полезны, потому что без денежного расчета вы не хотитеделать зла, а если вам выгодно, то можете делать что угодно, - стало быть,даже и действовать честно и благородно, если так будет нужно. Вы способны кэтому, Марья Алексевна; не вы виноваты в том, что эта способностьбездействует в вас, что, вместо нее, действуют противоположные способности,но она есть в вас, а этого нельзя сказать о всех. Дрянные люди не способныни к чему; вы только дурной человек, а не дрянный человек. Вы выше многих ипо нравственному масштабу. - Довольны ли вы, Марья Алексевна? - Что, батюшка мой, мне быть довольной-то? Обстоятельства-то моиплоховаты? - Это и прекрасно, Марья Алексевна.